Кольцо странника
Шрифт:
– Отчего ж это так случилось? – удивился Всеслав.
– Да видишь, так наши князья думают народ объединить. Чтоб все были братьями по вере. А того им в голову нейдет, что сначала надо самим объединиться, а уж за народом-то дело не станет! Недаром говорят – князья дерутся, а у гридней чубы трещат.
Тихон еще долго говорил – на Всеслава навалилась сладкая дремота. Привиделся ему уже и домик на острове, Лада на крыльце в новом синем сарафане, Машенька...
ГЛАВА 28
Несмотря на то, что скучал по Ладе и Машеньке, Всеславу хорошо жилось в дядькином доме. Словно вернулись те далекие времена, когда дядька Тихон был самым близким человеком в мире.
Снова посетил Всеслав храм Божий – а сколько уж лет прошло с тех пор, как он был в церкви последний раз! Но и теперь все вернулось – божественное вдохновение от звуков песнопений, трепет перед пристальным взглядом икон... Одно огорчило Всеслава – не застал он в живых своего наставника и друга, отца Иллариона. Год назад мирно отошел он в селения праведные. Всеслав пришел на его могилу, поклониться ей, и горько оборвалось у него сердце – могила, хоть и стояла в монастырской ограде, была совсем заброшена. Поневоле припомнил чистые, ухоженные могилы на кладбище язычников и вздохнул. Поправил, как мог, покосившийся крест.
– Я позабочусь, – шепнул ему дядька Тихон. – Моя вина тоже в том есть. Забыл я о нем в суете мирской, прости меня, Господи...
Так пролетали дни. Тихон спрашивал у Всеслава, не хочет ли тот съездить, скажем, в Киев, навестить князя Игоря – старого знакомого и приятеля, с кем пуд соли вместе съели, вместе горевали в плену половецком. Но Всеслав отказался. Будет еще время, когда на постоянное жилье переедет в Киев.
А так – путь неблизкий. Вспомнился заодно и лихой разбойничек – атаман Есмень. Где-то он теперь? Сложил ли свою буйную головушку на лесной тропинке под ударом молодца-купчика, иль все также промышляет в глухой чащобе?
А может, бросил все, как мечтал, и уехал смотреть на мир Божий?
Как ни было хорошо в Киеве, как ни закармливала добрая Прасковья вкусными кушаньями, как ни старался старый воевода развлечь своего племянника – скоро, скоро запросился обратно Всеслав. Душа болела за Ладу – как-то она, бедная, справляется одна, да с дитем на руках? И по Марьюшке соскучился – сил нет.
– Что ж, поезжай, – кротко сказал Тихон, когда Всеслав объявил ему о своем решении. Только дай мне слово, что со следующим же караваном приедешь вместе со всем семейством. Я уж и горницы вам приказал готовить, и Прасковья ждет не дождется твою доченьку... Езжай и немедля всех привези!
Всеслав дал слово вернуться так быстро, как только будет можно. Но не так просто все оказалось – караваны-то купеческие не каждый день ходили! Но все ж таки дождался и с неприличной даже радостью покидал гостеприимный дядюшкин кров. Впрочем, Тихон не в обиде на него был – знал, что скоро приедет племянник.
И вот снова перед Всеславом плещутся волны, снова мягко качается лодья. Радость бушует в груди, тесно ей там – скоро, скоро увидит он дом, своими руками строенный, милую жену да ненаглядную дочку...
Ох, лучше б не торопился он так, побыл бы еще счастливым! Но ход лодьи не замедлишь, горе-беду рукой не отодвинешь. Воздвигнулся впереди остров, и Всеслав смотрел на него из-под руки, точно хотел высмотреть на берегу встречающую Ладу.
И правда, приметил кой-кого. Когда сошел уже на берег, и купцы расположились на стоянку, стали разжигать костер – увидел приближающуюся из камышей фигуру женщины. Она показалась ему вроде как знакомой. Ну, конечно же, Ольга, одна из подруг Лады!
Всеслав ей как родной обрадовался, кинулся навстречу с воплем:
– Мои-то как? – и осекся.
У Ольги голова низко повязана платком, глаза ввалившиеся, страшные. И смотрит она страшно – как безумная. Комок сразу встал в горле.
– Что случилось? – прохрипел Всеслав.
И Ольга запричитала. Сколько раз Всеславу приходилось слышать этот бабий причет – по покойнику ли, или из-за какой другой беды, и всякий раз он рвал ему сердце напополам. Но теперь ее рыданья вызвали только глухую злобу. Пришлось взять женщину за плечи, тряхнуть хорошенько...
Из несвязной речи ее он понял только одно – пришли чужаки, разграбили деревню. Приплыли они на странных, невиданных лодиях, говорили на непонятном языке и убивали всякого, кто вставал на их пути...
Ольга разразилась рыданиями, и Всеслав понял – ничего нельзя больше узнать от этой полубезумной женщины. Оставив ее на прибрежном песке, он кинулся в деревню.
Сколь не была безумна Ольга, а сказала она правду – страшную, горькую правду. Немногие дома в деревне уцелели, иные же выглядели так, точно потрепал их могучий буран. Не видно скотины, что прежде свободно ходила по улице, не слышно веселой переклички соседок, детских воплей... Тишина, страшная, гнетущая тишина.
Он уже знал, что увидит на месте своего дома. Он уже пережил эту боль, когда в Новогороде стоял на пепелище отцовского терема, и потому знал, как пережить ее. Но дом остался цел, и надежда шевельнулась в сердце...
Толкнул дверь – заперто. Начал барабанить кулаками, ногами, звать.
– Лада, Ладушка моя!
Из глубины дома услышал приближающиеся шаги – старческие, тяжелые. Снова замерло сердце – это не Лада, она не могла бы так идти... Дверь распахнулась. На пороге стоял дед Костяш.
– Вот и вернулся, соколик, – сказал тихо, безразлично. – А мы уж и ждать перестали, все жданки поели...
Повернулся и пошел в дом, Всеслав – за ним.
– Дед! Где Лада, где Марьюшка? – спросил свистящим шепотом, так что сам испугался. Дед Костяш только вяло мотнул головой в сторону колыбельки, и Всеслав метнулся туда.
В колыбели спокойно спала Марьюшка и при виде ее личика, ее сладко чмокающих губок, Всеслав успокоился.
– А Лада где?
– Нет с нами голубушки нашей, – как будто через силу сказал дед.