Чтение онлайн

— Не понимаю, почему, — сказала она. — Я могла бы вести хозяйство у вас. Ведь кто-то должен это делать.

— Но только не наследница состояния в восемьдесят тысяч фунтов, — сказал он, развеселившись нелепостью ее предложения. — А хозяйство у меня ведет Самюэль.

— И не очень хорошо, — заявила она. — Везде так грязно.

— И так дел полно, не хватало еще волноваться о пыли, — проворчал Самюэль. — Если хотите есть, мисс, лучше сядьте за стол. Я не могу проводить весь день на кухне.

— Мне прежде нужно позаботиться о Беатриче, — возразила девушка, — она же кормит котят.

Хьюго с облегчением ухватился за другую тему. Уступая ей с кошкой, он мало что терял. Он не сомневался, что к вечеру этого же дня Хлоя и ее подопечные будут отлично устроены в надлежащем месте. Скрэнтон непременно поможет найти выход.

— Думаю, кошка пока может побыть наверху. Но чтобы собаки в доме не было.

— Не понимаю, почему это так важно. Дом и без того такой запущенный, что от Данте он грязнее не станет.

— Разве никто никогда не говорил тебе, что крайне невежливо критиковать чье-то гостеприимство? — требовательно спросил Хьюго, раздраженный ее возражениями и тут же забывший о добрых намерениях сохранить с ней мир до вечера. — Особенно когда гость незваный.

— А это уже не моя вина. Если бы вы потрудились прочитать вашу почту, — бросила она ему в ответ и тут же спросила: — И вообще, почему вы не читаете письма?

— Потому что в них нет ничего, что представляло бы хотя бы малейший интерес… если это вообще ваше дело, мисс, — рявкнул он, решительно направляясь к двери. — Советую вам прекратить докучать мне и приступать к еде. — Выходя, он громко хлопнул дверью.

Почему он не потрудился просмотреть почту? Хьюго раздумывал над этим вопросом, направляясь в библиотеку, и одновременно недоумевал, почему он позволил нахальной девчонке втянуть себя в бессмысленную перепалку. Неудивительно, что сестры Трент так стремились избавиться от нее. Десять лет такого общения вывели бы из себя и святого.

Тем не менее, он взял пачку писем и бегло прочел их. Правда, разумеется, состояла в том, что он не хотел никаких напоминаний о прошлом. Он не желал ничего слышать о людях, которых знал когда-то так хорошо. Он не хотел иметь ничего общего с миром, в котором когда-то жил. Воспоминания о прошлом были ужасны, а к будущему он никак не мог пробудить в себе хотя бы искорку интереса. Ему не удавалось сделать это с момента окончания войны, когда он вернулся в родительский дом, оказавшийся в полном запустении. Именно здесь он понял, что, кроме поместья Денхолм и столь же обшарпанного дома в Лондоне, у него не было никаких средств к существованию. Те же деньги, что достались ему в наследство, он спустил давным-давно — за два года пребывания в Конгрегации Эдема, которое завершилось дуэлью. Это, конечно, была не Бог весть какая сумма, но все же при умелом ведении хозяйства он мог бы жениться, а завести детей, поддерживать в порядке имение и даже проводить с женой сезон в Лондоне. Но, увы, в восемнадцать лет человеку порой недостает мудрости, а его опекуны даже не пытались контролировать своевольного и беспутного юношу, каким он был тогда.

После дуэли в припадке отчаяния и безумия он прискакал в Ливерпуль и с горя поступил на военную службу на борт фрегата «Стремительный».

Ему хватило одного года службы простым матросом, чтобы забыть свои дворянские привилегии и безумства молодости. Служба пообтерла и закалила его. Уже в двадцать один год он получил повышение и, когда война стала уносить все больше и больше жизней, быстро продвинулся вверх. Через три года он уже командовал боевым кораблем.

В то время ему удавалось забываться… Только по ночам кошмары возвращались снова и снова. Поэтому при малейшей возможности Хьюго старался не спать в темное время суток.

Но с поражением Наполеона при Ватерлоо пришел мир. Хьюго распрощался с королевской службой, и вот он здесь, вынужден коротать дни на вересковых пустошах Ланкашира, а ночи — в публичных домах Манчестера.

Вот почему его не интересовала почта.

Он швырнул письма на стол и взял с буфета бутылку. Она была запыленной, но это скорее было свидетельством ее долгой выдержки, нежели плохого ведения хозяйства. Он взглянул на часы. Немного рановато для первого стакана бренди, да разве это важно? И что вообще важно?

— Почему сэр Хьюго не читает свою почту? — спросила Хлоя Самюэля, щедро намазывая маслом кусок хрустящего хлеба.

— Вас это не касается, — последовал непреклонный ответ.

Самюэль опустил тарелки в ведро с водой. Хлоя отрезала кусок сыра и молча жевала с минуту.

— А почему ты единственный слуга?

— Ты настырная, да?

— Наверное… Но почему?

— А больше никого и не надо. Нормально справляемся сами. — Самюэль направился к двери. — Там, в кладовке, есть куриное крылышко. Может, кошке хватит?

— А Данте? — поспешно спросила Хлоя, видя, что Самюэль уходит.

— Он получит то, что получают гончие. Спросите парнишку Билли на конюшне. — Он открыл заднюю дверь.

— А простыни? — снова спросила Хлоя. — Где я найду простыни для моей постели?

Самюэль медленно обернулся:

— Все еще рассчитываете остаться?

— О да, — сказала Хлоя. — Я никуда не уеду.

Он хмыкнул — не то с издевкой, не то веселясь, Хлоя не поняла.

— Может быть, чего сгодится из шкафа, что наверху. Выбирайте сами.

Адвокат Скрэнтон оказался низким толстым и совершенно лысым человеком с торчащими седыми бакенбардами. Он въехал во двор к концу дня, восседая на невысокой коренастой лошади, а затем спешился, отдуваясь и пыхтя.

Хлоя наблюдала за ним, сидя на перевернутой дождевой бочке в углу двора. Потом она встала и направилась к нему, Данте следовал за ней по пятам.

— Тут есть мальчик по имени Билли, он позаботится о вашей лошади, — обратилась она к Скрэнтону.

Адвокат разгладил полы своего коричневого сюртука, поправил галстук и близоруко посмотрел на нее:

— Имею ли я честь беседовать с мисс Грэшем?

Хлоя сдержанно кивнула, подавив рвавшийся наружу смешок от такой помпезности.

— Мой опекун где-то в доме.

— Очень надеюсь на это! — Адвокат снова засопел. Он не привык получать бесцеремонные приказы явиться, а вызов сэра Хьюго был именно таким — властным и категоричным. Скрэнтон осуждающе обвел взглядом запущенный двор, где повсюду валялись солома и навоз. Одна из дверей конюшни косо болталась на петлях.

Из дверей кладовой, где хранилась упряжь, вышел молодой парень, грызя соломинку. Он поддел железное ведро, которое с грохотом покатилось по булыжнику, и не спеша подошел.