Чтение онлайн

— Могу себе представить степень возмущения вашего… — сказала Ольга сочувственно.

— Не то слово, барышня, тут никакой степени не хватит…

— Заседлай Абрека, — сказала Ольга. — И забудь, что меня видел. Не конюха же будить?

— Оно, конечно…

— Ну?

Неизвестно, что там Данила себе думал, но он, покачивая головой, послушно направился в конюшню. Ольга ждала, нетерпеливо притопывая ногой. Что стремянный кому-то проговорится, она не опасалась. Величайшим достоинством княжеского поместья было то, что в нем полностью отсутствовало бабье: ни властной супруги, ни ехидины тетушки, ни приживалок, обожающих сплетничать и наушничать. Женщины среди прислуги имелись, конечно, в немалом количестве, но не было вышепомянутых и подобных им, подходивших под категорию «вредного бабья», как это однажды поименовала Татьяна. Бригадирша была не в счет — отроду не сплетничала и не наушничала. По этой причине жизнь поместья в некоторых отношениях была крайне привлекательной — что позволяло Ольге с Татьяной в великой тайне вытворять многое, немыслимое при других обстоятельствах в другом обществе. Меж собой, конечно, ловчие, псари и прочая публика, состоявшая под началом Данилы, не удержатся от пересудов, но давно известно, что дальше них это так и не пойдет…

Довольно быстро Данила вывел заседланного Абрека. Подал Ольге поводья. Она привычно нашарила стремя носком сапога, взлетела в седло, перекинула поводья через голову коня.

Данила топтался рядом, словно бы невзначай положив руку на седло. Помявшись, сказал негромко, будто рассуждал вслух сам с собой:

— Не след бы, барышня, ночами одной ездить. Разбойнички заегозили.

— Васька Бес? — спросила Ольга. — Тот самый, знаменитый и легендарный? Данила, он вообще-то существует в природе? Сдается мне, что народная молва придумала этакую собирательную фигуру, которой все и приписывают. В округе и правда пошаливают, я верю, но, подозреваю я, мелкие делишки ничтожных проказников приписывают Бесу и раздувают до небес.

— Зря вы так, барышня, — угрюмо сказал Данила. — Васька Бес точно есть. Самая натуральная гнусная персона. Уж я-то знаю. Его сиятельство, наслушавшись жалоб, неделю назад мне велели взять поболее молодцов и изловить Беса к чертовой, простите на худом слове, матушке…

— И что же не поймал? — с любопытством спросила Ольга. — Ты же все леса, поля и тропинки на полсотни верст в округе знаешь как свои пять пальцев. А испугаться ты его не можешь, ты ж ничего на свете не боишься…

— Так-то оно так… Тут другое. Думаете, Ваську зря Бесом прозвали? Люди говорят, он душу продал черту, носит этого черта с собой в финифтяной табакерке, потому и уходил до сих пор и от капитана-исправника, и от меня… Право слово, то, что он откалывал, только чертиком в табакерке и объяснить можно. Уж коли я его взять не смог…

— И ты этому всерьез веришь, Данила?

— Как знать… Обыкновенный человек от моих молодцов ни за что бы не ушел в Калязинском бору. А Васька ушел. И собак как-то ухитрился со следа сбить. Мы ж за ним пускали не кого попало, а Тявкушу с Рогдаем, за которых сам барон Корф его сиятельству предлагал заплатить серебром по весу… Так ведь ушел… Таких собак опутал, поганец… Ничего, — с оттенком мрачного торжества сказал Данила. — Люди говорят, что Ваське подходит срок с чертом расплачиваться, а в заклад было поставлено известно что. Даст Бог, избавимся… Одним словом, барышня, поосторожнее бы вам с ночными прогулками… Васька, долетали слухи, собрался перебираться куда-то в полуденные края, потому что здесь его стало изрядно припекать. Вот на прощанье и шалит — и касаемо добычи, и насчет всего прочего. Позавчера на Евлампьевой гати, это вам уже не сплетни, остановили коляску с женой капитана из губернского гарнизона. Обобрали до нитки, даже серьги из ушей вынули, а напоследок, как бы поделикатнее при барышне изъясниться, капитаншу вовсе уж охально изобидели… Может, егеря с вами послать, коли уж вам такая нужда носиться по ночам?

— Обойдусь, — сказала Ольга. — Спорить готова, у этой незадачливой капитанши не было ни Абрека, ни пистолета тульской работы…

— Раз на раз не приходится…

— Не каркай, старинушка, — сказала Ольга весело. — Qui dort jusqu'au soleil levant, vit en misere jusqu'au couchant. [4]

— Оно, конечно, — проворчал Данила, из гордости не прося разъяснений. — Вам с коня виднее…

Он убрал руку с седла и отступил, крутя головой. Ольга дала коню шенкеля, проехала шагом по липовой аллее, свернула направо и, оставив позади строения, подняла Абрека в размашистую рысь.

Прохладный ветер бил в лицо, и она понукала коня не из каприза, а с настоящим нетерпением, неслась полями и перелесками почти галопом, потому что луна начинала клониться к горизонту и следовало успеть. Второй раз, она отчего-то знала точно, ее не хватило бы на столь дерзкое предприятие.

Поляну, где они оставляли лошадей в прошлый раз, Ольга проехала не останавливаясь. Дурной беззаботности за ней никогда не водилось, и разговоры Данилы насчет разбойников она приняла всерьез. Абрека следовало оставить как можно ближе к мельнице — уж ее-то наверняка обходил десятой дорогой и Васька Бес, будь у него хоть три чертика в табакерке…

Она спрыгнула с седла, когда мельница уже показалась впереди и стали видны радужные искры над колесом. Старательно привязала поводья к подходящей ветке и тихонечко пошла к мельнице, стараясь ни о чем не думать, чтобы не поддаться малодушию и не повернуть назад.

Остановилась, чутко прислушиваясь. Все было в точности как прежде — тишина, ни огонька на мельнице. Размеренно шумело колесо, причудливыми сполохами вспыхивали крохотные радуги, на сей раз почему-то сине-алые, без малейшей примеси других цветов. От неширокой спокойной речки веяло сырой прохладой, посередине медленно проплыла коряга с четкими очертаниями. Поежившись от зябкой сырости, Ольга решительно шагнула вперед, встала так, что от глухо рокочущего колеса ее отделяла лишь полоска воды шириной аршина в три. На воде кипели брызги, лопались пузыри…

Ольга отшатнулась — показалось, что совсем рядом, в кипени пронизанных лунными отблесками брызг помаячила белоснежная узкая рука, похожая на человеческую, женскую. В русалок она не верила… почти. Порой о них рассказывали люди, которым следовало бы верить во всех других отношениях…

Сердясь на себя за минутные колебания, девушка подошла к самой воде, достала из рукава ленту, которую носила в волосах достаточно долго. Пошарив пальцами по воротнику, отыскала иголку, выдернула ее и, зачем-то зажмурившись, уколола палец. Передернувшись от мгновенной боли, тут же открыла глаза, выжала на ленту капельку крови, воткнула туда же иголку. Сунула палец в рот, пососала его, пока кровь не перестала выступать.

Глубоко вздохнув, решилась. Тщательно примерившись, бросила ленту под колесо и попала удачно — ленту тут же накрыла толстая обомшелая плица, утянула под воду. Пока что все шло гладко. Подняв глаза к луне, Ольга старательно принялась повторять услышанный от Дуняшки наговор:

— Чистой кровью и светлой сталью чествую тебя, вода текучая, жалую тебя лентой из косы, девичьей красы. Расступись, вода текучая, окажи милость, покажи, что будет и что стрясется с рабой божьей Ольгой, к добру ли то или к худу. Открой незримое, вода текучая, озари грядущее, месяц ясный…

Она замолчала, стоя на берегу в нешуточном напряжении мыслей и чувств, не сводя глаз с мельничного колеса, как ее научили.

Какое-то время ничего не происходило, потом на оси колеса засветилась яркая точка, и сияние стало распространяться в стороны, вширь, медленно и неотвратимо заливая все колесо, превратив его в круглое окошко, за которым оказалась зеленая равнина, где высокая трава металась тугими волнами, словно под порывами бури. Ольга застыла, чувствуя, как ее волосы, подхваченные тем же вихрем, растрепались с невероятной быстротой, вмиг развалилась прическа, лишившись ленточек и заколок, пряди золотистых волос хлестали по щекам, метались за плечами, порой закрывали лицо, мешая видеть…