Чтение онлайн

Женщина. Наверное, врач. Она спросила, почему я беспокою санитара больше, чем остальные, но спросила как-то рассеянно, без настоящего интереса к ответу.

Они не смотрели на меня. Они смотрели в историю болезни.

Я посмотрел вверх. Я чувствовал себя словно в каком-то каркасе. Я видел вертикальные металлические стержни и другие стержни, горизонтальные.

Я опустил глаза и увидел нечто закрывающее мой нос и рот. Респираторная маска.

Она словно бы одновременно приглушала и усиливала звуки моего дыхания.

Я попытался пошевелить рукой. Я не мог понять, вышло ли из этого хоть что-нибудь.

— Полная неподвижность, — сказал санитар.

Врач отошла в сторону. Туда, откуда шел свет, — может быть, к окну, а может быть, к двери. Во всяком случае, она исчезла из моего поля зрения.

Но я все еще слышал ее голос.

— Ну что ж, — сказала она, — если он не придет в сознание, мы так и не узнаем наверняка.

Если мои глаза действительно были открыты — если я действительно рассматривал происходящее в моей палате, — то теперь я их закрыл.

Просыпаясь, ты всплываешь, засыпая, погружаешься.

Я начал снова утопать в своем сне.

Может, конечно же, быть, что санитар и врач вели себя беззаботно и безответственно, что они разговаривали, забыв о присутствии коматозного пациента, примерно так же, как люди забывают о вездесущих телекамерах. Но я думаю иначе. Я думаю, что санитар говорил все это мне,прямо и сознательно. Я помню как минимум один такой случай в прошлом: это когда он попросил меня, чтобы я сжал его руку. Да и до того санитар неоднократно присутствовал в моем сне — потому, надо думать, что в действительности он сидел у моей постели. А теперь он инсценировал эту беседу обо мне при мне, потому что хотел, чтобы я его услышал.

Мне была послана телеграмма с важнейшей информацией: нужно сделать выбор между неопределенностями сна и неопределенностями яви.

Я утопал спокойно, не барахтаясь и не пытаясь снова пробиться к поверхности. Но при этом мое недавнее гордое ликование сменилось чем-то вроде обиды, ведь я преодолел одну странную, отчаянную ситуацию лишь для того, чтобы тут же попасть в другую такую же. И я боялся, что не имею впереди ничего, кроме все тех же неопределенностей. Скорее всего, именно поэтому сонный мир, в который я вернулся, был столь разительно отличен от сонного мира, мною покинутого.

Я тонул и тонул, и, когда я открыл глаза, вокруг была сплошная тьма. Поэтому я решил, что так и продолжаю тонуть или, если хотите, погружаться, и нужно просто подождать, пока погружение достигнет уровня, на котором вновь появится бредовый ландшафт.

Прошло время — достаточно долгое, чтобы мне пришлось сделать вывод, что либо я погружаюсь гораздо медленнее, чем перед тем всплывал, либо назначенный (кем?) предел погружения лежит гораздо глубже прошлого ландшафта. Затем, когда прошло еще сколько-то времени, я начал задаваться вопросом, а вправду ли я погружаюсь? Возможно, я достиг уже предела и пребываю в неподвижности.

Находясь в полной, кромешной тьме, я был вынужден полагаться на осязание. Осторожное прощупывание показало, что там, куда я могу дотянуться руками, ничего нет. Столь же осторожный шаг засвидетельствовал, что и ногами мне ни до чего не дотянуться. Собственно говоря, я не стоял ни на чем. То есть находился в своеобразном взвешенном состоянии подобно предмету с плотностью равной плотности воды, который не может ни всплыть, ни утонуть.

Но если я взвешен, то в чем? Всплывая, я ощущал, что словно бы движусь вверх сквозь водную толщу. Но теперь воды вокруг меня не было. Двигая руками или ногами, поворачивая голову, я не ощущал никакого сопротивления. И даже когда я начинал размахивать руками изо всех сил, достаточно быстро, чтобы почувствовать рассекаемый воздух, я все равно ничего не чувствовал.

Я решил прекратить на время активные действия и подумать. Однако подумать мне толком не удалось, потому что я тут же заметил, что не только ничего не вижу и не чувствую на ощупь, я ничего и не слышу. Я не слышал ни собственного дыхания, ни шороха своей одежды, ни иных звуков, которые могли, бы свидетельствовать о близком присутствии каких-либо людей или объектов.

Я попробовал говорить, но снова не издал ни звука.

Затем я попытался хлопнуть ладонями и не почувствовал, чтобы они соприкоснулись. Собственно говоря, взмахивая руками, я не ощущал, что действительноэто делаю. Ни одно из моих движений не сопровождалось какими-либо ощущениями. Я не чувствовал, как раздвигаю или сжимаю губы, не чувствовал, как моргаю.

В конце концов я решил потрогать свое лицо, но на его месте попросту ничего не было. Мои пальцы прошли через пустоту, продолжили движение дальше, через то место, где должно было быть черепу, и еще дальше, так что движение стало абсолютно невозможным, для него бы потребовалось вывернуть руки из суставов, чего я, конечно же, не делал. В этот момент я перестал понимать, какие движения возможны, а какие невозможны и каким образом не существующие части моего тела были прежде связаны друг с другом. Я утратил всякое понимание телесности.

Я пребывал в сознании — и только. За пределами моего сознания не было ничего.

Прошло дальнейшее время. Я ждал, чтобы что-нибудь случилось.

Ничего не случилось.

Я пребывал в спокойствии. Или в оцепенении. Я ощущал, что нахожусь на грани самой ужасающей из всех возможных мыслей, однако она все еще не пришла.

А затем она пришла.

Так это и есть то, что я есть?

В общем, звучит не так уж и устрашающе. Но если находишься в моем положении…

Во всяком случае, именно такова была эта мысль: так это и есть то, что я есть?

В смысле, как если я по случайности лишусь руки, я все равно останусь самим собой. Никто не скажет, что это не я. Никто не скажет, прежде он был Карлом, а потом потерял руку, и теперь он Джон.

Потеряв при следующем несчастном случае вторую руку, я все равно останусь самим собой. То же касается моих ног, моего зрения, слуха, речи, осязания. Так можно продолжать и продолжать, лишая меня всего по очереди, пока я не превращусь в голое, парящее в пустоте сознание.