Комендантский час
Шрифт:
— Кого?
Там было пусто конечно же. Ни следа недавнего кошмара.
— В той каме… в клетке. Рядом со мной.
— Никого нет.
Сейчас-то? Сам вижу, не слепой.
— Он только что выскочил за дверь. Секунду назад.
Широкие плечи чуть заметно приподнялись и тут же опустились:
— Секунду назад я уже пришел.
— Ну две секунды!
На меня посмотрели. Сначала внимательно, потом сочувствующе.
— Ты сколько фруктов съел?
— Один. Нет, два. Или три? Не помню. А что?
— Да так. Доза, похоже, великовата получилась. Для тебя.
— Какая еще доза?
Парень сел, упираясь спиной в дверную створку, и принялся неспешно чистить свой «обед».
— Бывают места и похуже. Здесь настоящий курорт по сравнению с ними. Только к предписаниям лечащего врача нужно прислушиваться, тогда все будет тип-топ.
Ничего не понимаю. Сказать ему об этом? А впрочем, не надо: он наверняка и так все видит. По моему озадаченному лицу.
— Дурынды — те еще перцы, если дело доходит до драки. Злить не рекомендуется, в общем. Но обычно их куда больше интересуют барыши. А ты, я, еще десяток или два счастливчиков, подвернувшихся королевским корсарам, — это товар.
Спасибо, уже знаю. Получив информацию, так сказать, из первых уст.
— Главное в торговле что? Товар должен сохранять свою ценность для покупателя, пока есть шанс на продажу. Условия обеспечены: жри, спи, гуляй. А чтобы вдруг не возникло мысли оставить купцов с носом, к примеру, самоубившись, местное колесо для хомячков крутится не переставая.
И это, пожалуй, уже понятно. По крайней мере, дверь открывается с удивительно грамотно высчитанной периодичностью. В тот самый момент, когда чувствуешь, что почти не способен сделать новый вдох.
— Ты не можешь не жрать эту пакость. Вернее, можешь, конечно, воздерживаться, но… От первого раза никто не отказывается, а потом становится поздно проявлять стойкость.
— Хочешь сказать, эти корешки…
— Ага. Действуют весьма умиротворяюще.
Значит, нас накачивают наркотиком? А что, разумно. За буйными ведь надо следить, глаз да глаз нужен, тогда как тихих держать под замком — одно удовольствие.
— Они безобидные. Просто легкая травка. Правда, лучше за один присест много не употреблять: окосеешь.
Если поверить его словам, выходит, мне все привиделось? Хорошо бы.
— А их специально такие выращивают?
— Понятия не имею.
Что ж, по крайней мере, ответил честно. Хотя и несколько недовольно.
— А может померещиться такое, что…
— От фантазии зависит. Чем она больнее, тем вариантов больше.
Интересно, в какой части шкалы находится моя? Розовые слоники под потолком не летают — уже позитив. Но голодный людоед в соседней камере? Брр. Пусть местная наркота, как и любая другая, вытаскивает картинки из подсознания, почему именно эта попалась первой? Да и слишком уж реально все происходило. С ощущениями и даже запахами.
И все же попробую уточнить:
— А у вас принято есть друг друга?
— У нас?
Если бы не две решетки, я своим вопросом непременно огреб бы хороший шанс получить по физиономии. И был бы сам виноват, что характерно. Придется подбирать слова тщательнее. Впредь.
— Ну вообще. Космос же большой, да? И в нем живет куча всякого народа. И кто-то наверняка любит мясо. Очень любит.
— Вот ты о чем… — брезгливо скривил губы парень. — Было такое.
— Было?
Наверное, я переспросил слишком недоверчиво, потому что лохматый уточнил:
— Больше нет.
— Точно?
Он сделал глубокой вдох, подержал воздух в легких гораздо дольше, чем удалось бы мне, и медленно выдохнул:
— Это неприлично.
— Что?
— Каннибальствовать.
Да неужели? Я-то думал, что жрать людей — мерзко, отвратительно и преступно. А выходит, всего лишь «неприлично».
— С теми, кто не отучивается, не ведут дел. Никаких. И в инфосферу не допускают.
Сказано так пафосно, что, видимо, страшнее наказания нет. С другой стороны, быть отрезанным от всего, чем легко и удобно пользуются остальные…
Оставаться наедине с самим собой, всегда и везде, посреди самой плотной толпы самого общительного народа? Тонуть в собственных мыслях и задыхаться от скудости знаний? Знакомое ощущение. Даже чересчур.
Приговор, значит, за мясную диету грозит суровый? Допустим. Но есть ли от него прок?
— А дальше? Их уничтожают?
— Нет. С чего ты взял?
— А какой смысл сохранять им жизнь? Они же не станут резко добреть от того, как с ними поступили.
Парень наставительно процитировал:
— Право на выбор должно оставаться до самого конца.
Гениально. Благородно и донельзя гуманно.
— Их хотя бы изолируют?
— Ты какой-то агрессивный. Маленький, но злобный.
Когда на кону стоит моя жизнь? Да. Может, больше во всем этом страха, чем злости. Но она точно присутствует.
— И это считается нормальным, когда людоеды запросто ходят среди людей и в любое мгновение могут…
— А как иначе они будут перевоспитываться?
Ух ты, Макаренко местного розлива? Вот же мне повезло с соседями по камерам!
— Никак. Конечно. Ты совершенно прав.
Парень качнул головой, демонстрируя явное недоверие к моему внезапному согласию:
— Да не парься ты! От глюков еще никто не умирал. Здесь уж точно.
Ага-ага. Знаем, классика.
У вас несчастные случаи на стройке были?
Будут.
— Никто до тебя не доберется. Решетки же кругом, не забыл?
— Кругом?
Ну здесь-то я их вижу и могу пощупать. А там, в просеке?
— Говорю же, товар должен быть в целости и сохранности, когда за ним явится покупатель. Главное правило.