Чтение онлайн

Умирать чертовски не хотелось, но она встретила лицом кавалерийскую атаку и, значит, была готова к смерти. Не в их интересах дать ей умереть сейчас, но они могут допустить ошибку. Надо только понять, какую и когда.

Их жестокость не была бессмысленной. Саша знала, что как только она попросит их прекратить, они начнут задавать вопросы. Человека, признавшего власть над собой один раз, доломать уже нетрудно.

Ее продолжили избивать, и она уже не могла сдержать крик. Новые удары попадали в следы от первых, умножая боль. Она корчилась, пытаясь увернуться от нагаек, но это вызывало у исполнителей только смешки. Теряя над собой контроль, Саша выворачивала руки в суставах в бессмысленных попытках освободиться от веревки. Из-за судорог стало трудно дышать. Брызнули горячие злые слезы, смешавшиеся с покрывающей лицо кровью.

Всходило солнце, под которым комиссар Александра Гинзбург заняла наконец отведенное ей Новым порядком место.

— Попроси, — повторил поручик, — и мы остановимся. Пара ответов на простые вопросы — и мы оставим тебя в покое. Продолжишь молчать — будет хуже. И в итоге ты все равно ответишь.

Саша попыталась заговорить, но не могла совладать с дыханием. Она сама не знала, проклянет сейчас своих палачей или попросит о пощаде. Судорожный кашель не позволял ничего сказать.

Поручик понял это и остановил солдат:

— Перекур. Три минуты тебе на размышление, комиссар.

Им следовало спешить. Ценность того, что они могли заставить ее рассказать, таяла с каждым часом — обстановка на фронте менялась стремительно. Информация, которая утром может решить исход сражения, уже к вечеру будет представлять интерес разве что для военных историков будущего.

Саша постаралась успокоить рвущее грудь дыхание. Они должны были что-то упустить. Да, они ни к чему ее не привязали! Решили, что связанных — видимо, еще там, у горящего обоза — рук достаточно для того, чтоб она не смогла сопротивляться, даже закрыться. Это оставляло один, пусть и скверный, выход.

Второй удар по затылку она может пережить, а может и не пережить. Но то, что происходит сейчас — оно прекратится в любом случае.

Солдаты смолили самокрутки чуть поодаль, переговаривались, негромко смеялись. Черт, как же курить хочется, больше хочется, чем жить. Прапорщик подошел к солдатам, стал что-то говорить. На Сашу никто не смотрел.

Пересиливая бьющую тело дрожь, Саша тяжело поднялась на ноги. Прижала связанные руки к спине, чтоб они не приняли на себя удар. Кинула взгляд в высокое бледное небо и сделала то, чего от нее не ожидали, вещь для человека противоестественную: упала спиной вперед, чтоб разбить уже пульсирующий болью затылок ударом о землю.

Мир вспыхнул перед глазами — и погас.

***

Не открывать глаза.

Не кричать. Когда укоренившаяся в затылке боль волнами расходится по телу, отзываясь в каждом свежем шраме — господи, сколько же их — не кричать.

Саша сосредоточилась на том, чтоб выпустить из себя боль вместе с выдыхаемым воздухом. Прежде ей удавалось таким образом избавляться, хотя бы на время, от головной или зубной боли. Теперь все было много хуже, привычный метод помогал плохо. И все же четверть часа спустя Саша могла уже думать о чем-то еще.

Руки ей развязали. Остатки одежды мокрые — видимо, ее пытались привести в чувство водой. После накрыли сухим одеялом — колючая шерсть обжигала избитое тело, и все же немного спасала от холода… да, здесь холодно и сыро. Пахнет гнилой соломой и плесенью. Подвал?

Она не могла понять, одна ли она в помещении. Приглушенные голоса, иногда, кажется, крики доносились почти постоянно — наверно, через стены. Узнать бы, сколько прошло времени. Часы с ее руки сняли еще до того, как она пришла в себя в первый раз.

Передние зубы ощутимо пошатывались, но вроде все остались на месте. Во рту держался привкус крови. Пить хотелось, но после кровопотери жажда должна была стать невыносимой, а такого не было — значит, в нее вливали воду, пока она была без сознания. Она все еще нужна им живой.

Второй раз порку она не выдержит. Сама мысль о том, что кто-то хотя бы прикоснется к ее иссеченному телу, вызывала парализующий ужас. Причин жалеть ее у них нет — она-то не жалела таких, как они. И все ж никакого удовольствия от своей работы они не получали. Значит, есть шанс, что не станут продолжать, если сочтут бессмысленным.

Перед тем, как делать что-то еще, они должны проверить у нее пульс. Она знала, как синхронизировать свой пульс с пульсом другого человека. Сейчас настраиваться было не на ком, но, может быть, она сумеет замедлить биение сердца, сосредоточившись на воображаемом объекте?

Саша представила себе лист, с которого стекают капли росы в том же ритме, в каком билось сейчас ее сердце. Сокращение сердца — капля. Сокращение — капля. Постепенно она мысленно замедляла движение воды — и так же делался тише ее пульс, пока не стал совсем слабым. Сердце сокращалось раз в пять-шесть секунд, едва поддерживая жизнь в истерзанном теле.

Это ослабило ее, и она задремала. Разбудили ее отчетливые, совсем рядом, голоса.

— Вот эта. Полковой комиссар Гинзбург, — Саша узнала давешнего прапорщика. — Пора, верно, притопить или прижечь, и продолжить допрос.

— Пульс проверь сперва, — другой голос, более мягкий.

Чьи-то пальцы легли ей на шею.

— Обана! Нету пульса, — прапорщик. — Отмучилась, значит. Ишь, хлипкая какая оказалась. За каким чертом только везли…

Еще какое-то движение возле ее лица.

— Дышит, видишь, лезвие запотело, — другие пальцы на шее. — Да и пульс есть, просто слабый очень. Притопишь — окочурится.

— Может, и порешить ее тогда, чтоб не маяться ни нам, ни ей?

— Порешить-то и на месте можно было. Ты, братец, целого полкового комиссара потратил безо всякой пользы. Потому что надо сначала проверять, не заведена ли уже личная карточка на пленного, а потом за нагайку хвататься. Тогда б ты знал, во-первых, что имеешь дело с коллегой. Она в ЧК служила до того, как на фронт уйти. Этих уж если брать в оборот, то фиксировать так, чтоб пальцем шевельнуть не могли. А может, наоборот, добром проще было б сговориться. Среди них тоже не все спят и видят, как бы умереть погероичнее за свое правое, то есть левое, дело.