Чтение онлайн

Тут сердце мое упало куда-то к желудку. Понятно, что случилось что-то очень скверное, а для меня, возможно, катастрофическое.

— А кто приезжал? Из Хугельхайма или из Ахенбурга?

Хёфль пожал плечами.

— Господа в черных сутанах, и с ними стража экзархата. Никто толком не знает. Искали еретиков и шпионов. В монастыре схватили старика Анхеля. Он, оказывается, шпионил для шаллийских язычников. Такая история...— по бегающим глазкам Хёфля было понятно, что его буквально распирает желание рассказать про скандал в Церкви, и я, понятно, не стал ему противиться. — Так вот. Повадился этот Анхель ходить к какой-то бабенке. Она его привечала, старого козла, а он ей все-все рассказывал, что в монастыре творилось. А ведь обет молчания давал Неизбывному Свету, козлище драное! А с этой потаскухой пел иволгой! И ключаря Гиппеля тоже взяли! Но с ним, говорят, не очень понятно, с кем именно он якшался. Пока допрашивают его...

Тут к подмастерью подошли два покупателя, и я счел за благо тихонько уйти.

Новость поразила меня, как удар кувалды. Тереллин! Мой покровитель арестован! А что ждет теперь меня? И, самое-то главное: не связан ли арест с тем поручением, с которым меня послали?

Так. Надо все выяснить. В Андтаг мне пока нельзя. Нужно подумать, кого послать туда, разузнать обстановку. Впрочем... ответ-то лежит на поверхности!

Я вернулся к повозке Хёфля. Он как раз аккуратно заматывал проданный доспех в промасленную льняную ткань. Покупатели — похоже, претенденты на места в городской страже — стояли наготове, отсчитывая рейксталеры.

— Сколько еще у тебя тут оружия на продажу?

— Да все, вот, последний доспех остался.

— Отлично. Знаешь, Хёфль, давай-ка я у тебя этот доспех куплю, и езжай, Света ради, в Андтаг. Я передам тебе письмо для мастера. Только отдай его прямо в руки и не болтай лишнего ни с кем. Вообще не говори никому, что видел меня, понял?

— Хорошо, герр Андерклинг, все сделаю, как вы скажите!

— А я не буду распространяться про маленькое нарушение цеховых правил. Сейчас я приду.

Поспрашивав людей, я вскоре нашел на рынке книжную лавку. Хозяин за небольшие деньги оказывал услуги писаря — мог написать письмо, прошение, даже грамоту или другой официальный документ.

— Любезный, мне надо небольшую записку примерно на пять строк!

— О, проще простого! Пять крейцеров и стоимость пергамента сверху. Вам телячий, овечий или козий?

— Какой дешевле.

Лавочник приготовился записывать, достав чернильницу и затасканное гусиное перо.

«Любезный мастер Кан!

Рад сообщить, что нахожусь в добром здравии. И в основном все это благодаря вашей броне. Она выдерживает сильнейшие удары, хотя и не совсем беспоследственно для тела, но намного лучше простой кольчуги.

Сообщаю, что ввиду обстоятельств я не смог попасть к мастеру оптики. Сожалею, но вам придется посетить его самому.

До меня дошли сведения о странных и непредвиденных событиях в монастыре и диоцезии. Знаете ли вы о причинах и последствиях произошедшего? Я был и остаюсь беззаветным слугой церкви. Но клевета способна разрушить любую репутацию.

Пишите мне нарочным на адрес „лагерь воинства у юго-западных ворот Теофилбурга, коммандеру“. Также посылаю пять гротенов Ландра на оплату ответной почты».

— Получилось не пять, а девять строк! — сообщил писака. — Итого двенадцать крейцеров.

Не став спорить, я расплатился и поспешил к Хёфлю.

— Вот. Отдай в руки. И вот еще пять гротенов мастеру. Он знает на что. И двигай напрямую домой, понял? По кабакам не шляйся!

— А за доспех-то, за доспех-то отдайте!

— Держи. Да не складывай доспех, прото давай его сюда скорее!

Решив это дело, я в раздумьях побрел к возу, где Клаус торговал нашим железом. Он распродал почти все, оставалось полосовое железо и лом — обломки орочьего оружия, бочарные обручи, старая наковальня.

— Знаешь, Клаус,— сказал ему я, сгружая купленные доспехи в телегу, — я передумал. Не надо торопиться с продажей. Мы на некоторое время остаемся здесь!

Глава 47

Из-за ярмарки снять сколько-нибудь приличное помещение в Теофилбурге оказалось невозможно, так что ночевали мы в лагере. Ворочаясь на охапке свежей пшеничной соломы, я думал о том, что же случилось с Тереллином. Если его забрала внутренняя инквизиция, скорее всего он свою жизнь самым жалким образом — быстро сгорит на костре, или, тоже не очень-то долго, сгниет в одиночной камере. И, само-собой, никогда уже не сможет рассказать мне то, что меня так интересует. Возможность возвращения в свой мир, и так довольно призрачная, становится совсем утопичной.

Люди в черных сутанах... Inner Inquisition. Это они, нет сомнения. И что-то мне подсказывает, что меня они тоже ищут. И что, скажите, теперь делать? Мне нельзя попадать к ним в лапы! Если они узнают мою историю, мне конец. Приравняют к демонам и сожгут ко всем чертям! Здесь у нас это запросто.

Ах, как все неудачно получилось...

Под утро еще пришла мысль, что, наверное, я дал маху с письмом. Слишком долго мне придется ждать ответа! Пока этот олух со своею подводою доберется до Андтага, пока мастер ответит, пока до меня доедет его посланник.... А все это время мне придется оплачивать наемников! А я хотел отпустить их раньше, чтобы сэкономить на оплате.

Наутро я пересчитал свои средства. В целом, можно было расплатиться с наемниками и оставалось бы еще два десятка монет. Только вот, мне эти двадцать дублонов ничего особенно-то не дают. Явно не хватит ни на возврат в свой мир, как бы это не выглядело на практике, ни на жизнь здесь.

Когда же я вызвал Линдхорста и Рейсснера для разговора об отставке, выяснилось совсем интересное обстоятельство.

— По условиям договора мы оплачены на полгода, — заявил Рейсснер. — Вы, конечно, можете нас распустить, но деньги придется уплатить в полной сумме, и плевать нам на дату отставки!

Я перечитал договор и убедился в правоте ротмистра. Грамотеи из канцелярии подсунули мне знатную свинью! Впрочем, так всегда.

Пообедав в лагере, я было собрался заехать в город, разведать, возможно ли отправить письмо в Андтаг другим, более быстрым способом. Еще лучше было бы написать не только Кану, но и кому-то еще, чтобы, так сказать, диверсифицировать источники информации. У меня была еще пара знакомых, которым можно было бы довериться, но в подробности церковной политики они были посвящены еще менее, чем мастер Кан.