Шрифт:
Конан, сын Карраса.
Уже стемнело, когда в становище вьехал Конан, сын Карраса.
Царевич спрыгнул со спины коня, оставляя животное на попечение тут же подхватившего поводья раба. Он снял со спины волчью тушу, и взвалив ее на плечо, пошел к шатру отца.
Каррас увидев сына, помрачнел лицом еще сильнее обычного, но Конан склонил перед ним голову, потом мелкими шагами подошел к помосту, на котором восседал Повелитель Степи, Каррас-каган, прозванный Жестоким, и положил добычу к ногам своего отца и господина.
Каррас ткнул ногой в тушу. Волк был огромный, с мощными мышцами и сытым тугим брюхом. Голова с грозными клыками уставилась на кагана остекленевшими глазами. На белых клыках запеклась кровавая пена. Каррас убил в жизни множество людей и бесчисленное количество животных, но почему-то ему стало не по себе, ему показалось, что мертвый волк смотрит на него.
Каррас повел плечами, стряхивая с себя это ощущение, потом острожным быстрым движением, чтобы сын не заметил, коснулся своего паха, чтобы отвести сглаз.
Если Конан и разглядел это, то не подал виду. Конан знал, сколь суеверен грозный Каррас.
– О великий каган, я дарю тебе шкуру кагана волков. Это он резал наших овец и он унес в ночь сына Луга. Я выследил его и убил.
– Это я вижу.
– ответил Каррас.
– Тебя не было больше недели.
– Каган волков был силен и хитер. Мне понадобилось много времени, что бы найти его.
– Семь дней ты гонялся за единственным волком по всей степи. Семь дней ты не исполнял свои обязанности.
– Прости, великий каган.
– Конан поклонился, скрывая недовольную гримасу.
– Как отец я хочу простить тебя. Как каган я должен наказать тебя по всей строгости наших законов.
Раб поднес Каррасу чашку кумыса, тот сделал небольшой глоток и снова воззрился на сына.
Между ними было мало общего.
Каррас был среднего роста, могучий в плечах и груди. Кожа его была смуглой, глаза раскосыми, и лишь длинное лицо, да крючковатый нос указывали на то, что он не чистокровный степняк. В нем взяла верх кровь матери, дочери хана Гуюка, а не отца-киммерийца.
Его сын напротив унаследовал все черты киммерийского племени. Чуть ли не на голову выше отца, черноволосый и сероглазый, с прямыми чертами лица, молодой Конан был больше похож на киммерийского горца, чем на степного царевича. Его мать была из старого киммерийского рода, гордившегося чистой кровью. Каррас подумал, что зря, наверное, допустил, чтобы сына воспитывали эти гордецы, никак не хотевшие забыть Старую Родину и старые обычаи.
Конан вырос непокорным, своевольным и что самое скверное - сам уклад жизни, который Каррас наводил в своих землях, считал чем-то неверным и недостойным. Он наслушался историй и песен о Старой Родине, и позволял себе неподобающе отзываться о власти кагана, о его правлении, о нравах, царивших среди киммирай. Он так же тянулся к старым богам, к старой вере.
Каррас, многие годы занятый удержанием власти над степью, ненавидел эти разговоры о чести и достоинстве, о предательстве дедовской веры и обычаев. Где-то очень глубоко в душе он был согласен с сыном, но не мог сказать этого вслух. Если он даст слабину - степь сметет его, как всех предыдущих своих царей, какие бы титулы они не носили.
Кто хочет править степью - должен быть степняком.
И Каррас равнял по тележное колесо племена, что сопротивлялись его власти, обращал в рабов захваченных пленников, приказывал сдирать кожу с восставших вождей и приносил требы богам неба и грома.
Но сын вечно напоминал ему о том, кем были киммирай, до того, как подмяли под себя оюзов, куманов, багу, шуа и прочих гирканских кочевников, став правящим кланом, целым племенем, обратившимся в династию, объединяющую великую орду.
Каррас всеже любил сына, который был храбрым воином, умелым охотником, великим знатоком коней и прекрасным певцом. Хотя прозвище Жестокий он получил не зря, Каррас еще не настолько стал гирканцем, чтобы послать своих телохранителей, дабы они сломали Конану шею, и передать наследование престола своему второму сыну Дагдамму, свирепому и властолюбивому.
Все эти мысли быстро пронеслись в голове кагана.
– Шкура-то дрянная, облез твой волчий каган. Только если кожу выделать. Да клыки пойдут на амулеты.
– наконец сказал он. После этого Каррас немного расслабился, опустил гордо развернутые плечи, чуть подавшись вперед. Уже не всевластный каган - отец, строгий, но любящий.
– Добудь ты его среди зимы, была бы воистину царская шкура, а с линялой какой прок?
Конан улыбнулся. Улыбка была веселая, открытая. Слишком веселая и открытая для человека, которому надлежит править ордой.
– Послушай, сын.
– более доверительным тоном сказал Каррас.
– Я вижу, что творится в твоей душе. Ты молод и ты очарован тягой к неведомому, ты видишь бескрайние горизонты, и хочешь увидеть, что за последним из них. Тебя интересуют пути богов и предания старины. Но ты сын Карраса, ты будущий каган. У тебя нет той свободы, которую ты ищешь, когда гоняешься за волками. Мы так не живем! Мы правим степью и власть наша основывается на страхе, который перед нами испытывают. Жизнь правителя - вечная попытка оседлать бурю. Пока я жив и силен, ты должен быть рядом со мной, учиться у меня что значит быть каганом.
Конан молчал. Потом наконец, он решился ответить.
– Я не хочу быть каганом, отец. Думать о том, как примирить богу и шуа, которые угоняют друг у друга скот со дня создания мира, и рубить головы тем, кто недостаточно глубоко поклонился, это мне неинтересно. Пусть правит Дагдамм.
Каррас услышал то, о чем он давно догадывался и лишь потому не обуял гнев.
– Тогда после моей смерти Дагдамм убьет тебя, прикажет своим борцам-богу сломать тебе хребет перед его глазами. Твоих сыновей он оскопит и продаст в рабство, а твоих дочерей отдаст своим воинам. Так закончится твоя жизнь. Ты хочешь такой участи?