Чтение онлайн

— …Итак, друзья мои, несмотря на все аргументы моего оппонента, я продолжаю утверждать, что человек по природе своей зол! — донёсся до Гембры зычный, с оттенком торжественности голос оратора, звучавший со стороны специальной, вымощенной цветной мозаикой площадки — давнишнего места неофициальных состязаний городских риторов. В отличие от регламентированных публичных диспутов учёных книжников и толкователей священных текстов, здесь всё было живее и проще. Не скованные сухим ритуалом ораторы обращались за поддержкой прямо к публике, и её реакция зачастую служила главным аргументом, подводящим итог спору. Впрочем, определённые правила были и здесь. Всякий, желающий принять участие в дискуссии, первым делом занимал один из свободных сегментов центрального круга, обрисованного терракотовыми камнями мозаики. Воспользовавшись своей законной очередью, он мог высказывать не слишком развёрнутые суждения по поводу обсуждаемой темы. Те же, кто был намерен в срочном порядке сказать нечто важное или представить публике развёрнутый монолог, бросали свой плащ на середину круга. Публика всегда наблюдала за этим ристалищем с не меньшим азартом, чем за петушиными боями. Были тут свои любимцы и фавориты, с которыми речистым и самоуверенным простакам из народа лучше было не связываться

Сейчас в кругу стояли лишь двое — высокий черноглазый с орлиным носом мужчина, чей голос и услышала Гембра и его противник — сутулый старик с огромным круглым черепом, с которого свисали редкие и длинные седые пряди. Опершись на палку, старик, щуря свои маленькие подслеповатые светло голубые глазки, немного насмешливо улыбался, внимая своему оппоненту.

У края площадки стояло несколько молодых людей с восковыми дощечками наготове.

— Зол, зол и ещё раз зол! — повторял оратор, тряхнув чёрной с густой проседью шевелюрой. — Только человек способен организованно уничтожать себе подобных, только человек готов доставлять себе наслаждения ценой страданий другого и ценить справедливость лишь до тех пор, пока она полезна, и, наконец одному лишь человеку свойственна гордыня — мать всех пороков! Что можно на это возразить?

— Во-первых, я бы возразил, что всё это всем давно известно, — начал свою речь противник, с удивительной для своего возраста лёгкостью поигрывая палкой, — во-вторых, несмотря на всё это, мир почему-то до сих пор не рухнул, и человеческие пороки не стали царствовать безраздельно. Следовательно, и благое начало заложено в человеческой природе и именно оно, несмотря на все изъяны и ошибки, ведёт корабль души по морю жизни.

Старик открыл было рот, чтобы продолжить свою тираду, но в эту минуту на площадке под приветственные возгласы слушателей появился ещё один участник диспута — крепкого телосложения человек, задрапированный в белоснежный франтоватый плащ с золотыми застёжками и чёрной бархатной каймой.

— А! Почтеннейший Мелварст! — приветствовал нового оппонента старик. — Какими откровениями ты удивишь нас сегодня?

— Скажи, скажи что-нибудь из своих изречений! — раздались подзадоривающие возгласы публики.

Мелварст на секунду застыл, изображая вдохновенную работу мысли. затем воздел руку к небу и театральным голосом изрёк: «Я знаю всё!…» И, выждав эффектную паузу, добавил: «Но ничего не понимаю!»

Публика ответила восторженными смешками.

— Блистательно! — воскликнул первый оратор. — Это стоит записать!

— Это всё пустяки… — заговорил Мелварст, — сегодня я привёл к вам человека поистине удивительного! Я беседую с ним уже второй день, и чем дальше, тем больше я убеждаюсь, что действительно ничего не понимаю.

С этими словами он нырнул в ряды слушателей и вернулся, держа за руку Анмиста.

— Вот!… Вот этот человек высказывает суждения столь необычные и поразительные, что… впрочем, я ещё не спросил его, желает ли он участвовать в наших беседах.

— Так какова же, по-твоему, природа человека — добрая или злая? — обратился к Анмисту старик, вновь опершись на палку.

Гембра, которая почти незаметно для себя протиснулась вперёд к самому краю площадки, с интересом разглядывала приведённого Мелварстом человека. В отличие от завсегдатаев ораторской площадки, в нём не было ничего театрального и забавно напыщенного. Но в нём чувствовалась та недюжинная сила, которая не нуждается ни в самодовольстве, ни в самолюбовании. Этим он напомнил ей Сфагама, и она сосредоточенно вытянула голову, стараясь не пропустить ни одного слова.

— Природа человека склонна к самообману, — ровным негромким голосом начал Анмист. — Однажды проснувшись, она строит всё новые и новые иллюзии, через преодоление которых она только и может проявиться. Добро и зло — одна из таких иллюзий.

— Ага! Вот это интересно! — воскликнул старик, возбуждённо вскидывая вверх свою палку. — Выходит, ты согласен с тем, что высшая цель человека состоит в осуществлении своей истинной природы?

— Потому-то эта цель и недостижима.

— Неужели человек действительно не в силах постичь и осуществить свою подлинную природу? — вступил в разговор первый оратор, собрав в кулак свою чёрную бороду. — Сдаётся мне, ты сам так не думаешь, а без искренности истина никогда не откроет своего лика.

— Прежде чем сказать что-нибудь искренне, следует трижды подумать, ибо искренность есть неспособность скрывать свои пороки. И, таким образом, искренность — это отсутствие сострадания к себе, — невозмутимо ответил Анмист.

— Ха! Вы слышали? — сценически взмахнул рукой Мелварст. — Но ведь без искренности действительно нельзя достичь правды!

— Правда — самый страшный вид клеветы.

— Прекрасно! А что скажешь ты на то, что лесть — это искусство рабов?

— … Рождающее свои шедевры.

— А разве не стоит. довольствуясь настоящим, стремиться к лучшему? — подхватил старик эстафету вопросов, уже явно теряющих единую тему.

— Следует надеяться на лучшее и готовиться к худшему.

— Пока сердце желает, ум мечтает… — вступил чернобородый.

— А жизнь уходит, — добавил Анмист.

— Но планы — это мечты мудрых, — вновь вступил старик.

— Верно. Дураки мечтают без планов, — последовал ответ.

— Дураки, как правило, чрезвычайно любят самих себя, а потому особенно зависимы от чужого мнения.

— Чужое мнение неистинно уже потому, что оно чужое.

— А что скажешь ты на то, что человек есть животное, наделённое чувством стыда?

— … И потому вечно несчастное.

— Нужда хитрее мудреца, — бросил реплику кто-то из публики.

— А мудрец и не бывает хитрым… к своему несчастью, — не поворачивая головы, парировал Анмист.

— Но ведь честность — лучшая политика, не так ли? — спросил Мелварст.

— Так, но политика — не лучшая разновидность честности.

— А нищета, — наставительно поднял палец вверх старик, — это есть не что иное, как умеренность во всём.