Конец
Шрифт:
— Ну я бы сказал, что не в пятки, а совсем в другое место, — ухмыляется Ибаньес.
— Смейтесь, смейтесь! На вас кабан не нападал.
— Да, и не вонзал в нашу смуглую плоть свои острые кривые клыки.
— Но и на тебя тоже, насколько мне известно, никакой кабан не нападал, — обращается Уго к Марибель, словно не расслышав шуточки Ибаньеса. — Это ведь машина Хинеса с ним столкнулась…
— Именно так — и Хинес сам только недавно об этом рассказывал, — вторит ему Ибаньес. — И он вроде бы… отнесся к этому как к сущему пустяку.
— Притом что они едва не перевернулись! — чуть не стонет Марибель. — Кабан, видно, был здоровенный — чуть не завалил машину… Не знаю, как только Хинес может так спокойно… может оставаться таким…
Уго оглядывается по сторонам, а потом сообщает доверительным шепотом:
— Честно признаюсь… признаюсь, он, Хинес, показался мне немного странным.
— Правда? — вскрикивает Марибель с победным видом. — И мне тоже так показалось. Рафа меня разуверял: мол, Хинес просто напуган, ну из-за кабана, а мне показалось, что как раз наоборот — он какой-то растерянный… пришибленный, что ли…
На сей раз Ибаньес счел за лучшее промолчать. Он очень спокойно разглядывает Марибель, аккуратно держа стакан у самого донышка. Он слегка наморщил лоб; за искажающими взгляд толстыми стеклами маленьких очков таится то ли удивление, то ли любопытство, то ли еще какое-то чувство, вызванное словами Марибель. Между тем Уго несколько секунд смотрит на свой стакан, словно о чем-то размышляя, потом поднимает глаза и произносит тем же заговорщическим тоном, чуть наклонившись вперед:
— Я разговаривал с Хинесом там, на улице, только что. Насколько можно судить, у него какие-то… неприятности.
— Какого рода?
— Экономические… Погоня за деньгами его явно уходила — бизнес, связанный с недвижимостью, сами понимаете… А сейчас ведь кругом спад. Он не пожелал вдаваться в подробности, не сказал ничего определенного, но… наверняка попал в переплет. Долги или что-то типа того… Короче, чем выше тебе удается взлететь…
Ибаньес не присоединяется к тем, кто перешептывается, сдвинув головы; он стоит прямо и сохраняет невозмутимость и гордое равнодушие, хотя не пропускает мимо ушей ни слова. Но вот и он вступает в разговор, обращаясь к Уго:
— Ты ведь считался его лучшим другом. Выглядело бы куда логичнее, если бы сейчас ты обсуждал эту проблему с ним, а не с…
— Он сам не желает, чтобы ему помогали! Мало что можно сделать, когда человек отказывается признать наличие проблемы.
— Бедный Хинес! — восклицает Марибель. — При всем при том невеста у него — настоящая красотка… И сам так хорошо одет… Оба такие элегантные, и машина… И вот оказывается, что он…
— Только учтите, на сто процентов я ничего утверждать не берусь. Это лишь мое предположение, не больше. Я просто попытался восстановить картину на основании того, что сумел из него вытянуть.
Уго замолкает, как будто не может подобрать нужных слов и хотел бы уйти от этой темы, для него неприятной. Марибель стоит в задумчивости, переваривая услышанное; но опять подает голос Уго, он возвращается к тому же:
— Я только хотел вас предупредить, чтобы вы знали… если вдруг… если он поведет себя как-то не так или… Ну не знаю!.. Грубо ответит… Вы будете в курсе, с чем это связано.
— А с тобой он что, вел себя как-то не так? — спрашивает Марибель.
— Нет, не совсем… но…
— Я вас оставлю на минутку, — внезапно говорит Ибаньес. — Надо чем-то запить эту водку с апельсиновым соком — для меня слишком крепко. Ох, не те, не те мы нынче, что были раньше.
«Кретин», — одними губами, беззвучно произносит он, повернувшись спиной к Уго. Он направляется к столу, там на миг ставит стакан, хватает за горлышко бутылку, но так и не успевает поднять — его глаза бегают туда-сюда, явно что-то или кого-то высматривая. Вдруг взгляд Ибаньеса останавливается, делается внимательным, широко открытые глаза смотрят в угол, где гнусавит музыка.
Ибаньес быстро делает шаг от стола, но тотчас возвращается за стаканом и только потом начинает движение к нужному месту. Там стоят двое — Рафа и Хинес. Рафа что-то объясняет, помогая себе жестами, а Хинес слушает его с видимым вниманием, но это не мешает ему время от времени исподтишка пробегать взглядом по залу. Поэтому он сразу замечает Ибаньеса, который направляется прямо к ним.
— Знал бы — привез бы трос, — говорит Рафа, — три тысячи пятьсот килограмм, три с половиной тонны, так написано в каталоге, и обычно сперва ставят очень низкую цену, чтобы проверить; я привязал бы его к этой ограде, включаю первую, блокирую дифференциалы, давлю на газ и сшибаю к чертям собачьим эту дерьмовую ограду, сколько бы на ней ни было цемента. Главное, чтобы никто не стоял сзади, понимаешь? Потому что из-под колес летят камни… камни, понимаешь? — с жаром повторяет Рафа, прокручивая руками воображаемое колесо. — Камни, которые были зарыты в землю.
Хинес ограничивается тем, что слушает и часто кивает головой, а иногда, в самые напряженные моменты, даже издает какой-то звук носом, при этом на губах его появляется намек на восхищенную улыбку, которую, если не слишком придирчиво разбираться, можно истолковать как «черт возьми!», или «ну ты даешь!», или «никогда бы не поверил!». Но, по сути, он занимает безусловно пассивную позицию, практически не участвуя в беседе. И Рафа охотно пользуется этим обстоятельством, чтобы продолжать рассуждения о том, что волнует его больше всего на свете:
— А у твоей машины есть за что закрепить трос?
Повисает пауза, испытующий взгляд Рафы заставляет Хинеса, откашлявшись, промямлить:
— Я не знаю… мне никогда не приходило в голову…
— Скорее всего, нет. Это как с покрышками: они не приспособлены для того, чтобы подниматься по настоящей горной дороге — тут же порвутся, едва коснувшись живого камня… Ты не знал? Они не выдерживают — это из-за каркаса, идеально служат, чтобы давать двести пятьдесят в час, но камень для них — смерть, понимаешь, пока еще не удалось добиться и того и другого разом. И потом, они же знают: тот, кто покупает такого зверя… вряд ли будет гонять его по…