Кориолан
Шрифт:
Трибуны, сообщить вам поручаем
Народу о решенье нашем.
(Кориолану.)
Славься
И счастлив будь, наш консул благородный!
Кориолан, будь счастлив! Славься! Славься!
Трубы.
Все, кроме Сициния и Брута, уходят.
Вот как с народом поступить он хочет!
Пора бы это всем понять! Он будет
Просить о том, что презирает, ибо
Просимое дает народ.
Идем
На рыночную площадь и народу,
Который ждет нас там, расскажем все.
Уходят.
СЦЕНА 3
Там же. Форум.
Входят семь-восемь горожан.
Да что там толковать: попроси он наших голосов, мы ему не откажем.
Ну, если захотим, то можем и отказать.
Это, конечно, наше право, но ведь этим правом мы воспользоваться-то не вправе: покажи он нам свои раны да расскажи про свои подвиги, так мы наши языки в эти раны всунем и за них говорить начнем. Да, уж если он нам про свои благородные дела расскажет, так нельзя же нам такое неблагородство проявить, чтоб ему в признательности отказать! Неблагодарность чудовищна; значит, неблагодарный народ — чудовище. А раз мы сами из народа, то и мы окажемся чудовищами.
Да нас и теперь из-за каждого пустяка готовы чудовищами объявить. Помните, когда мы из-за хлеба взбунтовались, он и сам не постыдился обозвать нас многоголовой чернью.
Многие нас так называли: и не за то, что головы у одних из нас черные, у других — русые, у третьих — каштановые, а у четвертых и вовсе плешивые, а за то, что умы у нас совсем уж разномастные. Честное слово, если б они разом выскочили из одного черепа, то и тогда разлетелись бы на все четыре стороны — на восток, запад, север, юг — и, продолжая двигаться по прямой, очутились бы все на одной окружности, да только в разных точках.
Вот ты как думаешь? А в какую сторону полетел бы, по-твоему, мой ум?
Ну, твой-то не так быстро из башки выберется: он в нее чересчур крепко заколочен; а если все-таки вырвется на свободу, то наверняка полетит на юг.
Это почему же именно на юг?
Да чтобы в тумане растаять: там три четверти его растворятся в гнилых испарениях, а четвертая для очистки совести вернется и поможет тебе жену подыскать.
Никак ты без своих шуточек не можешь. Да ладно, продолжай.
Так как же порешили? Отдадим ему голоса или нет? Впрочем, ничего они не изменят: большинство и так за него. А я скажу все-таки: будь он с народом помягче, не было бы человека достойнее.
Входит Кориолан в одежде смирения и Менений.
А вот и он сам идет в одежде смирения. Примечайте получше, как он себя с нами держать станет. Толпиться нам всем ни к чему: будем подходить к тому месту, где он стоит, по одному, по двое, по трое. Пусть каждого поодиночке попросит, чтобы каждому выпала честь собственный голос собственным языком отдать. Идите-ка за мной: я вам покажу, как мимо него проходить надо.
Согласны, согласны.
Горожане уходят.
Нет, ты неправ: блюли обычай этот
Достойнейшие люди.
Что сказать мне?
«Мой друг…» Чума тебя возьми! Никак
На нужный лад язык я не настрою.
"Взгляни, вот раны, друг! Служа отчизне,
Я получил их в час, когда, как стадо,
Твои собратья с ревом удирали
От грохота своих же барабанов!"
О небо! Нет, не так. Проси их вспомнить
Твои заслуги.
Их? Мои заслуги?
К чертям! Пусть лучше обо мне забудут,
Как и о добродетели, которой
Жрецы их тщетно учат.
Ты упрямством
Испортишь все. Ну, я пойду. Прошу,
Будь с ними поприветливей.
Сначала
Пусть зубы вычистят себе и рожи
Умоют.
Входят двое горожан.
Вот подходят сразу двое.
Входит третий горожанин.
Вы, конечно, знаете, почему я здесь стою.
Знаем, знаем. А все-таки ответь, что же тебя сюда привело?