Чтение онлайн

— Но вот волшебник Тжал Геринг Гейак грядет, чтобы ратиться с нею.

Второй демон — гигант с четырьмя руками, напоминающий скандара, — появился из тьмы и вприпрыжку направился к первому, чтобы схватиться с ним. Теперь они вдвоем лицом к лицу танцевали в кругу зрителей, издеваясь друг над другом и выкрикивая оскорбления, в то время как сказитель сообщал детали их боя, повествуя о том, как они швыряли друг в друга пылающие деревья, как приказывали разверзнуться огромным ямам на деревенской площади, как заставляли воды всегда спокойной реки Кулит заливать берега и затоплять поселения.

Смысл всего повествования заключался в том, что соперничество гейаков принесло деревне множество бед и горя, поскольку демонов нисколько не беспокоил тот ущерб, который они, сражаясь друг с другом, мимоходом наносили окружающим поселениям и полям. И лишь после того, как грешники, навлекшие это бедствие на поселян, во всеуслышание сознаются в своих преступлениях, демоны прекратят бой, оба выступят против этих злосчастных и, колотя цепами, изгонят их из деревни.

Три танцовщицы, которым предстояло исполнить роли грешников, сидели чуть поодаль. Они пока что лишь следили за происходившим. Принять участие в действии им предстояло еще не скоро; сказитель должен был сначала во всех подробностях рассказать о явлении других демонов: однокрылой птицы, одноногого дракона, существа, поедающего собственные внутренности, и многих, многих иных. Он должен был рассказать об оргиях демонов, во время которых те пьют кровь. О метаморфозах чудовищ, меняющихся между собой обликами. О прекрасных молодых женщинах, которые безмолвно делают непристойные предложения молодым людям на пустынных дорогах глубокой ночью. О том…

Эрб Сконариж, сидя на принадлежавшем ему на протяжении многих десятилетий почетном месте деревенского хранителя календарей, следил, как, подобно свитку, разворачивается старинное повествование. И вдруг он почувствовал внезапную жгучую боль внутри черепа, как будто его мозг оказался внезапно стиснут обручем из раскаленного железа.

Это было ужасающее ощущение. Он никогда еще не знал такой боли.

В первое мгновение он подумал, что наступил его смертный час. Но боль длилась, не отпуская ни на миг, и он решил, что, возможно, не умрет, но будет вынужден постоянно терпеть эти муки.

А спустя еще некоторое время он понял, что страдания испытывает не тело его, а дух.

Что-то раз за разом вонзало нож в его душу. Что-то хлестало его глубочайшее «я» огненным хлыстом. Что-то жестоко избивало его разумную суть грубым острым камнем.

Это он был грешником. Это он навлек ярость демонов на свою деревню. Он, он, он — хранитель календарей, распорядитель церемоний: он не смог справиться со своими обязанностями, он предал тех, кто доверял ему и зависел от него, и если он не сознается в своей вине здесь и сейчас, то кара за его беззаконие постигнет всю деревню.

Он поднялся со своего почетного места и, шатаясь, вышел на середину сцены.

— Стойте! — выкрикнул он. — Это я! Это меня следует покарать! Это меня нужно бичевать! Меня колотить цепами! Прогоните меня! Мне нет места среди вас!

Музыка рассыпалась на несогласованные звуки, а затем умолкла. Прекратилось гудение хористов. Монотонный речитатив повествователя умолк на середине фразы. Все повернулись к хранителю календарей. Эрб Сконариж оглянулся и увидел расширившиеся от изумления глаза и открытые рты односельчан.

А пульсация в черепе, раздиравшая его душу в клочья, не прекращалась.

Кто-то взял его за руку. В правом ухе послышался чей-то голос:

— Сядь на место, старик Ты сорвешь церемонию. Из всех нас, ты…

— Нет! — с силой, которой сам не мог ожидать от своего дряхлого тела, Эрб Сконариж вырвался из дружеской хватки. — Это я! Это я навлек на нас демонов! — Он ткнул пальцем в сторону сказителя, взиравшего на него в изумлении и испуге. — Скажи им! Скажи! Пусть все знают, что это вина хранителя календарей! Прогоните меня! Сделайте это — и вы освободитесь! Я больше не могу терпеть эту боль!

Почему они не слушаются?

Неровной спотыкающейся походкой, какой никогда никто не замечал за ним, Эрб Сконариж втиснулся между двумя демонами, Рангдой Гейак и Тжалом Герингом Гейаком, прекратившими свой воинственный танец. Хранитель календарей тащил за собой цепы, которые должны были использоваться в кульминационный момент представления, и теперь принялся совать их в руки демонов.

— Бейте меня! Хлещите меня! Гоните меня прочь!

Обе ряженые фигуры сохраняли полную неподвижность. Эрб Сконариж с силой прижал руки к готовому разорваться лбу. Боль! Боль! Неужели никто ничего не понимает? Здесь, перед ними, находился реальный грешник; они должны изгнать его из деревни, иначе все будут страдать — и сам он больше всех, — пока это не будет сделано. Но никто не двигался с места. Никто.

Он испустил сдавленный вопль отчаяния и ринулся к ревущему костру. Он хорошо знал, что это неправильно. Грешник не должен сам карать себя. Он должен быть исторгнут из деревни совместными усилиями всех ее жителей; в противном случае изгнания нечистой силы просто не произойдет. Но они не желали сделать это, а он больше не мог выносить боль, не говоря уже о позоре и скорби.

Он был приятно изумлен тем, каким покойным теплом веяло от огня. Чьи-то руки вновь попытались удержать его, но он отмахнулся. Огонь… огонь… Старик услышал в его реве песню прощения и мира.

И бросился в костер, перевалившись через каменный барьер.

Мандралиска снял с головы шлем. Хаймак Барджазид сидел рядом, не сводя с него пристального взгляда. Джакомин Халефис стоял около двери рядом с лордом Гавиралом. Мандралиска помотал головой, мигнул пару раз, потер бровь кончиком пальца. В ушах у него звенело, грудь сдавило, словно железным обручем.

Какое-то время никто ничего не говорил. Наконец Барджазид нарушил молчание.

— Ну, ваша светлость? Что вы почувствовали?

— Впечатляющий опыт. Как долго я пробыл в этой штуке?

— Секунд пятнадцать примерно. Возможно, полминуты, но никак не больше.

— И все, — протянул Мандралиска, бездумно поглаживая металлическую сетку. — Странно. Мне показалось, что прошло намного больше времени. — Только что испытанные впечатления продолжали бурлить в его мозгу, будоража душу. Он понял, что еще не полностью возвратился из своего мысленного путешествия.

Как только Мандралиска снял шлем, всем его существом завладело странное безотчетное судорожное беспокойство. Каждый нерв приобрел сверхъестественную чувствительность. Он чувствовал, как горячие солнечные лучи бьют по стенам здания, слышал ветер пустыни, свистящий в ветвях пунгатанов в нескольких милях отсюда, ощущал тяжесть напитанного чем-то напоминающим мускус воздуха, заполняющего комнату.