Чтение онлайн

Она вешает трубку. Возвращается Стейнер.

— Извините меня.

— Неприятности?

— Вы догадались…

— Это в первый раз?

— В первый раз, когда я без дочерей… Налейте мне водки. — Она отпивает из стакана и морщится. — Только не сейчас… Не хочу портить вам ужин. На чем мы остановились?.. Не стоит слишком распространяться о находке в аквариуме — это ничего не даст. Однако стоит сказать, что мы имеем дело с типичным ритуалом психопата. Цель этого ритуала — удовлетворение определенных нарциссических желаний, которые в основном остаются неосознанными, а также увеличение ощущения собственного величия. Психопат представляет собой разновидность нарциссической личности.

— Нарциссической?

— Я не шучу, — говорит она, заподозрив в вопросе некоторую иронию. — Исключительно опасную разновидность нарциссической личности. С особыми свойствами, которые можно перечислить по пальцам: получением удовлетворения посредством агрессии в качестве единственного способа самоутверждения. И присутствием пагубного идеала «Я», имеющего корни в родительской жестокости и агрессивности.

— Вы могли бы стать замечательным преподавателем.

— Еще я забыла сказать, что в стрессовой ситуации психопат склонен скорее к паранойе, чем к депрессии.

— То есть это человек, который много страдал. В раннем детстве. И, если я правильно понимаю, не нашел лучшего способа защититься, чем причинять зло другим…

— В основном так и есть. Психопаты воспринимают других не как независимых индивидуумов, которые заслуживают уважения, а как динамические психические представления их собственного величия. Отсюда чрезвычайная жестокость: они едва ли осознают, что заставляют жертву страдать.

— А откуда берется эта страшная жестокость? Результат жестокого обращения в детстве? — спрашивает он, опустошая свой стакан и тут же его наполняя.

— Каждой своей победой над другими психопат достигает восторженного торжества, за которым кроется его собственное поражение… Старея, он может желать преждевременной смерти, когда понимает несостоятельность своей эмоциональной жизни и круговорота вечной алчности, разрушения и обесценивания. В таком случае может возникнуть, например, свастика и извлечение внутренностей. И все это приводится в действие тоской.

— Тоской?

— Психопаты очень подвержены хронической тоске, потому что лишают мир связей, смысл которых как раз в том, чтобы бороться с завистью и жадностью.

— Никогда ни во что не вовлекаться, чтобы никогда ничего не желать.

— И это заставляет меня думать, что мы имеем дело со случаем такого рода, поскольку он в первую очередь оставляет, в качестве доказательства следы своего преступления. Как будто хочет сообщить о себе всем или как будто некая часть его чувствует, что хватит… В 1989-м он закопал малышку Кати Безертц в Страсбурге. И я бы не удивилась, узнав, что после нее он убил и других. Много других.

— Известно про одну, а вы говорите — много. Сколько?.. Две, десять? Больше?

— Возможно, пора заняться регистрацией исчезновений… А в остальном — я должна довести свои рассуждения до конца. Признайте, что пока я мало в чем ошиблась.

— Доктор, — говорит он, покачивая стакан с водкой, — я нахожу ваши слова очень убедительными, но у нас нет доказательств. И ваш протеже — по-прежнему подозреваемый номер один. Идеальный виновный… Допустим, я вам поверил, вы рисуете психологический портрет убийцы очень убедительно, но в настоящий момент все ограничивается аквариумом. И это не помогает нам узнать ни кто он, ни как его найти.

— Именно поэтому я вам предлагаю сопровождать меня в Бретань, — отвечает она, ничуть не смущаясь.

Взгляд полицейского теряется в еловой обшивке избы. Он машинально бросает корнишон в бокал и делает глоток. Он спрашивает себя, не стал ли жертвой ее привлекательности и не послал ли бы ее подальше, будь она противной уродиной или мужчиной. Он опасается, что не сможет правдиво ответить на этот вопрос. И это его раздражает.

— Продолжайте, я вас слушаю, — вздыхает он.

— Эрван Данте-Леган. Он родом оттуда.

— Это можно понять по его имени…

— Единственный способ установить личность Анаконды — проследить путь Данте, малейшие его перемещения до встречи с этим негодяем. Вариант ненадежный, я согласна, но ничего другого я предложить не могу. И потом, вы же полицейский. Я уже сделала достаточно — теперь поработайте вы. Что скажете? — спрашивает она, исчерпав все аргументы.

— Вы знаете Бретань?

— Чуть-чуть, — торжествующе отвечает она.

— А я совсем нет. Куда мы едем?

— В округ Финистер. Точнее, в Одьерн. Это в нескольких километрах от мыса Рац. Там живут его мать и отчим. Семья Боар.

— Заманчиво. Ладно, я поеду с вами, но я все еще в отпуске. Так что ничего официального.

— Я тоже. В Страсбурге я была в отпуске.

— Ваша взяла, — соглашается он, надеясь, что не наделает глупостей.

Час ночи. Они последние посетители этого ресторана-иллюзии, где все до последней мелочи создает у клиентов впечатление, будто они переместились в настоящий московский трактир.

Они на тротуаре улицы Дарю. Иллюзия продолжается: подсвеченный купол православной церкви создает впечатление, будто они в окрестностях Кремля.

Их шаги раздаются в ночи. Температура наконец снизилась до приятной. Они идут вдоль ограды парка Монсо по длинному тротуару бульвара Курсель. Редкие автомобили вихрем проносятся мимо и исчезают. После ресторана они не обменялись ни словом. Она живет за ротондой. Он не поднимется к ней. Он видит проезжающие такси — будто нарочно для таких вот упущенных случаев. Его спутница не думает ни о чем, кроме своего розыска. А ему она определила роль статиста. Ему придется ждать. В его возрасте остается только терпение. В Бретань. А может, и еще дальше. Все будет зависеть от их улова.