Чтение онлайн

Я кивнул, не желая вступать с куратором в спор. День начался довольно нервно, Метёлкину нужно было куда-то излить нервные переживания. Разговор о пациентах — самое простое и доступное.

— И как вы оцениваете, насколько хорошо я справился? — задал вопрос я, желая сменить тему.

— Приемлемо, — кивнул Всеволод Серафимович. — Для первых раз просто прекрасно. Но руку всё-таки нужно набивать. Поэтому сейчас доедаем и едем к следующему пациенту.

Он поднялся из-за стола, и я услышал краем уха его шёпот:

— Будем надеяться, в этот раз спокойно доедем.

Мне тоже этого хотелось.

В кармане зазвонил телефон, и я вытащил аппарат.

— Добрый день, Платон Демьянович.

— Иван Владимирович, здравствуйте, — поприветствовал меня старший жандармский офицер. — Ваше присутствие требуется. Вашу матушку сейчас мой коллега известит, машину за вами я уже выслал.

Я взглянул на Метёлкина, убирающего одноразовую посуду в урну.

— Я на службе, Платон Демьянович.

— Не волнуйтесь, Виктор Павлович будет присутствовать лично. Так что можете не переживать, Ларионов будет поставлен в известность.

— Хорошо, господин старший офицер, — вздохнул я. — Жду вашу машину.

Основной центр жандармерии в этой России к Лубянке отношения не имел. В том здании, которое в моей прошлой жизни отошло охранителям, в этой принадлежало роду Орловых, и в нём располагалась целая горка страховых компаний самой разной направленности.

Родионов приветствовал меня лично, прямо на служебной парковке здания XIX века в стиле классического имперского ампира. Удивительно, но располагалась оно на Сретенке — практически по соседству с легендарной Лубянкой.

Выйдя из машины, я оказался лицом к Сретенскому монастырю. Сейчас он был обтянут со всех сторон сеткой, опоясан целыми этажами строительных лесов — шла активная реставрация.

— Ваше благородие, прошу за мной, — позвал Платон Демьянович.

— Ведите, — кивнул я.

Наш путь прошёл не через центральный вход. Вместо этого Родионов добрался до чёрной двери, куда в далёком прошлом предполагалось входить слугам. Приложив палец к считывателю, старший жандармский офицер открыл передо мной створку и жестом предложил заходить первым.

Пока я перешагивал порог, отметил толщину двери. Такая, пожалуй, танковый снаряд выдержит и не почешется. Не всякий банк на своё хранилище подобное ставит. Впрочем, учитывая, куда мы идём, не удивляет — мало ли какой-то одарённый прорываться будет что изнутри, что снаружи.

Коридор был ярко освещён, но достаточно узок, чтобы пройти по нему можно было только вдвоём. Вскоре показалась лестница в подвал, зарешечённая толстым металлом. С потолка свисала камера, а в окошке справа сидел дежурный в полном боевом облачении. С безопасностью здесь, похоже, всё в порядке.

Родионов подал знак, и решётку нам открыли. Дальше я опять пошёл первым, а Платон Демьянович лишь направлял.

Подвал оказался разветвлённым лабиринтом, в котором было запросто заблудиться постороннему. Обилие камер намекало, что за нами непрестанно наблюдают, и мне подумалось, что здесь и других датчиков должно быть полно. Некоторые плиты пола во всяком случае точно под напряжением и могут выдать разряд убегающему в пятки. Волосы на ногах у меня, когда вставал на такие ловушки, шевелились, а дар целителя помогал чувствовать даже небольшое воздействие. Судя по тому, что я ощущал даже в не активированном состоянии, беглеца после удара таким разрядом вряд ли можно будет откачать.

— Здесь направо, ваше благородие, — оповестил меня старший офицер, и я упёрся в ещё одну дверь. — Секунду.

Никаких опознавательных знаков в подвале не имелось, так что Родионов явно ориентировался по памяти. Что, кстати, тоже должно затруднять возможному беглецу спасение из застенков. Посторонних запахов тоже не чувствовалось, освещение — только электрическое, вентиляция работает, ни одного, даже самого мелкого окошка нет.

Стальные стержни в двери чуть скрипнули, и Платон Демьянович ухватился за ручку. Без какого-либо усилия он открыл мне проход, и я сразу же заметил несколько мужчин в униформе жандармерии без опознавательных знаков и с марлевыми повязками на лицах. Однако не узнать Виктора Павловича Долгорукова, двоюродного брата почившего императора и куратора жандармерии, было невозможно — уж слишком он выделялся среди своих подчинённых.

— Иван Владимирович, проходите, — добродушно обратился ко мне великий князь. — Нам нужно очень обстоятельно поговорить.

Я склонил голову, приветствуя его императорское высочество, и смело вошёл в помещение. Что примечательно, Родионов закрыл за мной дверь, но сам входить не стал — не по чину ему здесь присутствовать.

— Присаживайтесь, Корсаков, — указав мне на свободный стул, произнёс неизвестный мне офицер.

Конечно, прятаться от целителя за марлевой повязкой — так себе конспирация. По одному только строению органов можно идентифицировать человека. Однако я именно этих господ до сих пор не встречал, да и если увижу в обычной жизни, сделаю вид, будто мы раньше не пересекались. Таковы правила игры.

Корпоративная этика целителей — это государство в государстве. Можно, конечно, не соблюдать сложившихся традиций, но в таком случае станешь нерукопожатным, а оно очень вредно не только для карьеры, но и для здоровья. Нас не трогают не только потому, что каждый убитый целитель — это тысячи жизней, которых он не спасёт, но и потому, что мы умеем молчать, когда это требуется.

Болеют все, и секретов наш цех знает, возможно, даже больше, чем следовало. Как в знаменитой пляске смерти — в одном ряду у нас и царь, и псарь. Так что в обмен на сохранение тайн мы получаем некоторые привилегии.

— Буду краток, Иван Владимирович, — взял слово куратор жандармерии, отыгрывая такого же безымянного офицера, как и остальные присутствующие. — Дело, которое мы рассматриваем, не связано с правящим родом. Однако вы вошли в близкий круг её императорского высочества. А это накладывает не только привилегии, но и обязательства.

Я вежливо склонил голову, демонстрируя, что внимательно слушаю.

Наличие масок было легко объяснимо. Здесь не просто собрались офицеры жандармерии, которые несут свою службу, передо мной команда императрицы. А в придворных играх знать, на чьей стороне тот или иной человек, посторонним может быть не только излишне, но и опасно.