Чтение онлайн

Через несколько минут Катица принесла новые желтые башмаки и женские брюки из итальянского сукна и положила их на колени Десанке.

— Бери, тебе как раз впору будет.

Десанка покачала головой.

— Нет, мне ничего не надо, — сухо ответила она и встала. Ботинки и брюки упали на пол.

— Слушай, другарица, ты, как комиссар, наверное, сможешь перевести меня в нашу сербскую бригаду. Она тоже в этом селе стоит.

Катица удивленно поглядела на нее.

— Десанка, я не понимаю тебя. — Катица наклонилась и подняла упавшие вещи. — Может быть, тебя кто-нибудь обидел? Идем ко мне в комнату, расскажи мне, что тебе у нас не нравится.

— Никто меня не обижал. Я сама не хочу с вами, хорватами, вместе воевать. Вы убили моего брата.

— Глупый ты мой ребенок, — улыбнулась Катица. — Разве это мы убили твоего брата? Его усташи убили.

— Хорваты.

— Усташи, — поправила ее Катица.

— Это меня не касается.

— Ну хорошо, а почему ты меня ненавидишь? Я не хорватка.

— Неправда.

— Ей-богу, я настоящая сербка. Конечно, среди нас есть и хорваты, и черногорцы, мы все вместе воюем против фашистов.

— Мне сказали, что все, кто перешел из Боснии, хорваты.

— Брось, кто это тебя так обманул?

— Джока мне рассказывал.

— И ты ему веришь?

— Он ведь серб от Сувобора.

— Космаец тоже серб с Космая.

— Джока говорит, что это неправда, и Космаец взял это прозвище, чтобы привлекать сербов на свою сторону.

«А, так вот что за птица этот Дачич», — подумала Катица и вспомнила свой недавний разговор с потпоручником.

— Десанка, Десанка, ну какой же ты еще ребенок. — Катица обняла ее и потянула к себе в комнату. — А я считала, что ты умнее.

Десанка и сама засмеялась. У нее в голове все перемешалось. Не спеша она надевала последние чулки Катицы, руки у нее дрожали. Две слезинки жемчужинами повисли на ресницах девушки и переливались в сверкающих отсветах лампы, висевшей на стене.

Космаец вздохнул и проглотил невидимую слезу. Глядя на родные горы, которые взрастили его и наполнили его грудь живой силой, он все еще не верил, что снова стоит у их подножия. Все вокруг было знакомо: островерхие холмы, крутые скалы, плоскогорья, глубокие овраги, поросшие лесом. Сейчас лес окрашен в золотые тона осени, он спускается с гор и открывает тесные долины, утыканные двумя рядами домиков. Потом идут густые сливовые сады, за ними обнесенные живой изгородью виноградники с маленькими шалашами и утопающие в вечерних сумерках белые дома с остроконечными крышами и высокими трубами — все это не просто знакомо, все до боли дорого.

На голос партизана откликнулось эхо глубоких ущелий. Эхо повисло над селом, неслось над лугами и лесочками, как эхо первых партизанских выстрелов, грянувших на Космае, выстрелов, что звали людей на восстание. Раде смотрел на несчастный хмурый Космай. Горы были мертвы… На опушках, как поломанные кости, торчали спаленные загоны для скота, нигде не видно овец, не слышно звона колокольчиков. Спускались холодные сумерки, словно спешили все спрятать, и Космаец потихоньку повернулся и пошел к деревне. Он был озабочен и молчалив. Но, войдя в тесную комнату, где расположилась канцелярия, он позабыл обо всем. Посреди небольшого квадратного стола горела лампа, вокруг сидело несколько человек.

— А вот и Космаец, — весело воскликнула Катица, когда он открыл дверь.

— Кому я нужен? — спросил Космаец.

— Мне! — ответил знакомый мужской голос, и навстречу ему поднялся сухощавый поручник среднего роста с новыми желтыми треугольниками на воротнике френча и с двумя звездочками на рукаве.

— Иво! Не может быть!.. — Космаец протянул руки, и, они обнялись, как родные братья, которые не виделись несколько лет.

— Медведь, не тискай меня так, задушишь, — засмеялся Божич. — Ишь ты, отъелся на бесплатных сербских хлебах.

— Еще бы, — не снимая рук с плеч Божича и разглядывая его со всех сторон, как девушку на смотринах, ответил Космаец. — Да и ты не очень-то отстал от меня… Погоди, что это у тебя на рукавах? Ты поручник?

— Вот ты, брат, немного отстал.

— Ну, беда не велика… Рассказывай, что нового.

— На войне самая лучшая новость, когда нет никаких новостей.

— Для нас это не так. Последние два дня мы живем как на необитаемом острове. Немцы разбили наш радиоприемник, а газет нет. Расскажи, что там слышно о русском наступлении.

— Продвигаются вперед.

— Это я сам знаю, но где они?

— Вчера освободили Смедерево и Велику Плану.

— Велику Плану? Да это отсюда меньше двух дней ходу. Товарищи, вы слышали? — закричал Космаец. — Мы накануне встречи с русскими.

— Да что ты так орешь, мы не глухие, — сказал кто-то из полумрака.

— Извините, товарищ комиссар, я не заметил, что вы тоже здесь, — смущенно пробормотал Космаец, увидев комиссара батальона Алексу Алексича, который сидел с русским автоматом на груди, и улыбаясь крутил свои длинные усы.

Комиссар уже переоделся в новый френч болгарского офицера, это придавало ему солидность и важность. Вместо крестьянских штанов на нем были брюки альпийского солдата. В форме, перехваченной офицерским ремнем, он казался гораздо моложе, чем в день встречи с Космайцем за околицей села. Усы украшали его, как косы молодую женщину, и придавали ему солидность, которой не имели многие партизанские комиссары. Революция выдвинула на политические должности студентов, гимназистов и вообще, сознательных людей молодого поколения, к их числу принадлежал и Алексич. И хотя этот простой шумадинский крестьянин не знал ни закона Ньютона, ни теоремы Пифагора, ни года рождения Вука Караджича, а первое восстание Карагеоргия путал со вторым восстанием Обреновича, он был прирожденным современным политиком. В свои двадцать восемь лет он знал многие работы Ленина, цитировал Маркса и читал Энгельса, как любимого писателя; с его произведениями Алексич познакомился еще на военной службе. Ему довелось служить в те тяжелые годы, когда Мачву и Посавину потрясали крестьянские восстания. Вместе с полком и он попал в эту кашу, и ему приказали стрелять, если он увидит, что собралось вместе более десяти человек.

— Слушай, Алекса, в кого же нам приказывают стрелять? — спросил его как-то один из товарищей — белградский маляр. — Неужели мы будем убивать своих братьев?

— Мы давали присягу, и ее надо выполнять.

— А что бы нам сказал Маркс, если бы он поднялся из могилы и увидел, что мы убиваем его детей?

— Какой там еще Маркс?

— Мой и твой дед. Тот, который подарил человечеству разум.

— Мой дед не Маркс, а Петроние.

— Ну и сразу видно, что ты сопляк. Подними дуло выше. Еще выше. Так… Стреляй в воздух, чтоб ты окривел.