Кот (сборник)
Шрифт:
– Вот! Утверждается! Филиппыч! Прости, но жопу зашивать – это уже по твоей части!
Результат: больше Филиппыч о собаках не докладывал.
Вывод: видимо, зашил им жопу.
Негорючий керосин
К вертолетчикам назначили нового орла по пожарной безопасности. Старый никогда по территории не ходил, а новый сразу же отправился.
Первое, что он увидел, – это как заправляли вертолет керосином: два вертолетчика заливали его с помощью шланга в вертолетное темечко и при этом курили.
– Почему курим? – спросил орел.
– А чего не курить? – ответили ему. – Это ж негорючий керосин. Недавно изобрели. Да вот, – вертолетчики нацедили керосина в ведро и бросили туда окурок.
Тот зашипел и сейчас же потух.
Дело происходило на морозе, и вертолетчики ничем не рисковали. Взрываются-то пары.
А от мороза они не образовываются.
Орел обалдел, схватил ведро с керосином и помчался в курилку.
– Вот! – закричал он ослабевшим от курева. – Изобрели! Негорючий керосин!
После чего он поставил ведро на пол, выхватил у ближайшего очумевшего от такого напора курильщика изо рта охнарик и, размахнувшись, остервенело запустил его в ведро.
Пары к тому времени уже успели образоваться.
Тепло же.
И как юхнуло! Столб огня до потолка, и там все выжгло.
Еле успели отшатнуться.
Тот орел долго потом был не в себе, а рядом. Его спрашивали: «Вы в школе-то учились?»
А он отвечал: «Так негорючий же был».
Смурно
Старпом Гаврилов, знаменитый своим выражением «не ссы мне соль на раны», медленно движется вдоль строя.
Он огромен и сучковат.
В смысле старпом, конечно.
Собственно, построения еще нет – команды не было, люди стоят сами, а старпом не выспался: ночь на борту, отработка по борьбе за живучесть полное «г», козлы вахтенные, вентиляция в каюте, вонища, спал лицом в подушку и опух.
Строй чирикает, как весенние воробьи: офицеры еще сорок минут назад лежали на женщинах, хорошо, тепло, старпом идет.
И вдруг ему почудилось, что где-то на траверзе сказали слово «старпом». Он мгновенно разворачивается всем телом – и первому попавшемуся лейтенанту: «Закройте рот!!!»
Это даже не крик, это рев, камнепад, рык, обвал, стихия так падает.
Оцепенели. Одеревенели. До того неожиданно. Да. Секунда проходит, потом старпом движется далее, и с боков, потихоньку попробовав, зачирикали вновь…
Взамшело
Если б не патруль, я бы затерялся в этом городе, как плевок в ночи.
А так не получилось.
Я наткнулся на него на вокзале.
– Товарищ капитан третьего ранга! Почему не отдаете честь?!
Их было двое: капитан первого ранга и второго.
Они шагнули ко мне из прошлой жизни, а меня в этот момент уже ждала жизнь настоящая. Их надо было нейтрализовать.
И я заговорил.
Немыслимой скороговоркой.
– Виноват! Товарищ капитан первого ранга! Взамшело! Потерян! Светофоры, переходы, женщины, троллейбусы! Только что из белого безмолвия: рыбы, раки, росомахи, карельские березы! Ошарашен, товарищ капитан первого ранга, лишен чувства реальности происходящего и в настоящий момент готовлюсь к отданию воинской чести! Асфальт не позволяет мне сразу и без кривлянья принять строевую стойку, но все это поправимо! Все это поправимо!
Капитан первого ранга смотрел на меня с пониманием.
Капитан второго ранга смотрел на меня во все глаза, и в глазах у него был вой Кассандры.
– Подводник? – вяло спрашивает капраз.
– Так точно! – отвечаю вихрем.
– Свободен, – говорит он мне, а испуганному напарнику замечает: – Спокойно. Это не сумасшедший. Это подводник. Слышишь, как быстро говорит? Учись их отличать. Они все так говорят. Пусть идет. Раз подводник – значит, уже наказан.
Карпуша
Командир БЧ-5 Федор Федорович Карпуша был тихий алкоголик – три зуба во рту.
Маленький, с ручками, растущими из-под мышек, круглый и мягкий, – он никому не мешал, всегда ходил и напевал – три зуба во рту.
Особенно перед тем, как спирт получал.
Потом он запирался в каюте на три дня и пил – три зуба во рту.
А его Колтону заложили – три зуба во рту.
А Колтон – флагманский. Огромный, сильный, страшный – глаза безумные.
И жутко-жутко волосатый.
Он такой волосатый, что у него на груди волосы легко рубашку протыкают.
Он пришел на корабль поступью солдата Фридриха Великого – тух! тух! – спустился вниз – и к двери механика.
Раз! – за дверь – а она не открывается.
Раз! – а она ни в какую, и за ней тишина дупла.
И тогда он с ревом – волосы, седые и колючие, дыбом – начинает ломать дверь, и вот он ее уже сломал и вошел поступью солдата – тух! тух! – а ему навстречу Карпуша взопрелый, – маленький, мягкий и совершенно беззубый – падает на колени, простирает ручонки и верещит, мотая головенкой:
– Отец родимый! Не по-гу-би!..
А. Ибрагимов
А. Ибрагимов всегда сморкался. Перед строем, когда нас воспитывал, и в казарме. Он так харкал на окружающие кусты туи, что харкотина надолго повисала на них фантастической медузой.
И ее было так много, и казалось, там в ней немедленно что-то заведется и яйца отложит какая-то жизнь.
Он был воспитателем.
Воспитывал нас.
Обращаясь к мужчинам, он добавлял: «ебеньть», а к женщинам – «едремьть».