Чтение онлайн

Снимая с зарезанной козы ее меховое одеяние, оттягивая край овчины одной рукой и отнимая мясо другой, с намотанной на нее тряпкой, он весело удивлялся:

– Сходит как с белки!

Как видно, дед когда-то и белок свежевал. До чего же с ним было интересно!

– Так лупила-то!
– объясняла его бабка, которая жила за дедом как за каменной горой.
– Надысь две палки об нее, проклятую, изломала. Одну ореховую, другую - дубовую. Шкурато и отмякла.

– Отсочала!
– соглашался дед, обнажая участок козьего тела, по которому проступали багровые полосы.
– Ишь, как зебра полосатая! Хотя - лупцуй ты ее, чем хошь - все будет сатанинская порода! Вон овцы - ходят себе смирно, кучкой, по траве... А эта стерва с любого клевера уйдет, ей бы на бугры, в татарник, да яблоньки поглодать...

Тут дед принимался вскрывать чрево козы и, держа на вытянутой руке что-то хрустально-светлое, зыбкое, неопределенное, снова удивлялся:

– А ведь внутри - козленочек!

– Ой!
– волновалась бабка, рассматривая пузырь на свет.
– Черненький! Ножками шевелит!

– Ну, где шевелит, - мрачно говорил дед.
– Где ему шевелить...

Вслед за тем пузырь прорывался, и нечто плюхалось на землю. Шкуру дед солил и вешал под крышу на перемет. Там она

висела, постепенно дубея и теряя острый козий запах до тех пор, пока деревней не проезжал кривой старичок в выцветшем френче, возможно, бравший некогда Берлин, а теперь донашивавший казенное обмундирование.

Телега старичка была нагружена козьими и овечьими шкурами, тряпками, костьми, позеленевшими самоварами, а в передке, в ящике лежали глиняные свистульки, сморщенные воздушные шарики и рыболовные крючки. Были у него и деньги, но деньгами он расплачивался неохотно.

Дед, говоря сочные слова, лез на чердак, тащил к телеге шкуры. Начинался любопытнейший торг, при котором старичок измерял пядью продукцию, указывал на потертости и порезы, а дед периодически повторял несколько крепких слов.

Дело осложнялось тем, что ни свистульки, ни шарики, ни даже крючки деда не прельщали. Он просил живых денег, заламывая несуразные цены - чуть ли не три рубля за большую овчину и два за маленькую. Вокруг телеги стояли бабы со старыми самоварами и тряпками наготове, немилосердно дули в свистульки ребятишки, уже ничего нельзя было разобрать из того, что говорили два деда, а они все спорили и спорили. В конце концов, хозяин, мрачно матерясь, нес свои овчины назад и вешал их на перемет, а телега уезжала! В неизвестную даль - до следующего года.

Среди особенно примечательных владелиц коз были также Дерьмоедка и Слепушка - две бабки, одна помоложе, другая постарше, жившие на другом конце села, за прудом.

Слепушка приходилась Васенке свекровью и считалась

Партизановой бабкой. Она и жила раньше у нас в соседках, но когда сына убили на войне, ушла от не в меру строгой Васенки к своей то ли двоюродной, то ли троюродной сестре - владелице избы, козы и прялки.

Я познакомился с ними при выполнении особо важного задания: мать за самогонкой посылала, готовилась в очередной раз крышу латать.

– Иди, - сказала она, - да графин никому не показывай, я его газетой оберну и в сетку поставлю, а то еще отнимет какой пьяный. Отсчитаешь третий дом от пруда, войдешь и скажешь: Я к вам . Она знает, я с ней договорилась. А обратно лучше огородами иди. Если спросят, что несешь, скажи: святую воду от бабок. Да не споткнись. И картуз надень, а то скажут, что нет...

Чтобы никто не сказал, что у меня нет картуза, я надел картуз, отошел за подвал, спрятал его в крапиву и пошел за святой водой.

Идти было жарко и интересно, потому что на дороге в пыли и золе валялось множество всяких вещиц: гайки. Гвозди, змеевики от самогонных аппаратов, - вся дорога была в игрушках. Обогнув пруд и послушав головастиков, я отсчитал третий дом, вошел в раскрытые от жары двери и увидел сидевшую на сундуке высокую худую старуху с неподвижным, белым и словно изжеванным лицом.

– Ктой-то?
– спросила она, не оборачиваясь.

– Здравствуйте. Я к вам. Она подумала.

– Ты к хозяйке, должно?

– Да.

– Она козу доит. Погоди немножко.

Так как странная старуха не оборачивалась, мне стало жутко, и я вышел годить на улицу. И тут же столкнулся с другой, гнутой бабкой, несшей блюдо с парным молоком и шипевшей на кого-то:

– Одну кружку дала... Стервь...

– Здравствуйте. Я к вам.

– А!
– сказала она быстро.
– Погоди. Сейчас. Зайди в избуто, что стал, как куль с говном?

– Кто? Кто пришел?
– спросила прямая бабка.

– Кто-кто... Дед Пихто, - ответила гнутая, - Ай тебе! много надо? Сидит тоже...

Вслед за тем она порылась в чулане и достала три закупоренных бумажными затычками поллитровки.

– А это у тебя что? Во! Графин принес. А я в бутылки налила! Ладно, что уж переливать, неси, как есть, а то прольем еще. Да бутылки пустые потом принеси, завтра ай| послезавтра. Меня не будет - в сенцах поставь. Ай, в избе на стол...

Тут она загляделась на графин, по любопытству освобождая его от упаковки.

– Во! Красив-то! Ты оставь его пока, а то все сразу не донесешь! Стекло тонкое, как бы не разбить! От деда, что ли, остался? Как раз за самогонкой ходить!

– Это не лунинского владельца внучок?
– спросила прямая старуха.

– Он. Да тебе-то что?
– брехнула гнутая. И, наклонившись ко мне, зашептала:

– И что мелет, и что мелет... Владельца! Их, владельцев, когда еще отменили... уж девяносто лет в обед, а все надо знать. Все болтает, передохнуть не даст! От всего нос воротит, ничего не жрет, аж похлебку не жрет - подавай ей консеры!

Я ушел в глубоком раздумье: почему это я внучок лунинского владельца и отчего высокая старуха так ни разу и не взглянула на меня? Но скоро мои мысли переключились на консеры . Зачем чертова Дерьмоедка произнесла это слово! А как она его произнесла, с каким выражением! И мне так захотелось пряной рыбки в томатном соусе, что даже в животе запекло...