Козара
Шрифт:
— Имя? — спросил Лазар.
— Рудольф Римич, — ответил пленный.
— Чин?
— Подполковник.
— Ого! — воскликнул командир. — Подполковник? А не врешь, материн сын? Усташ или домобран?
— Домобран, — ответил пленный.
— Как идете по селам, все жжете и всех убиваете, а как в плен попадете, то все вы домобраны.
— Я домобран, — повторил пленный. — Даю вам слово офицера, что я домобран.
— Помочись ты на свое слово, — сказал командир. — Ведите его к тем, — он кивнул в сторону осужденных.
— Я домобран, — твердил пленный, — я офицер старой югославской армии.
— Мы не признаем бывшей армии, — сказал командир, подходя к группе пленных, приговоренных к смерти.
— Я честный человек, братцы, я…
— Стрелял, сукин сын? Где твои патроны?
— Он хуже тех, которые стреляли, — сказал Баялица. — Он отдавал приказы, а они стреляли.
— Туда его, — отрезал командир и указал на группу приговоренных.
— По трое на одного, — приказал командир.
— Братцы, что вы собираетесь с нами делать? — кричал подполковник Рудольф Римич, выкатив глаза. — Братья, что вы задумали?
— Увидишь, — сказал командир. — Снимай форму!
— Братцы, моя жена сербка.
— Снимай форму и не болтай.
— Моя жена сербка, а я — сотрудник…
— Разденьте его, дьявола болтливого.
— Братья! — кричал подполковник Рудольф Римич. — Никого у меня нет на всем свете, кроме жены Душанки и сына. Клянусь женой и сыном, я не усташ, — и он показывал всем фотографию, вытащенную из кармана.
Командир увидел на фотографии круглое улыбающееся лицо в рамке черных волос, падающих на лоб. Лазару показалось, что он не видел лица красивее.
— Клянусь моей женой Душанкой, я не усташ…
— Начинай! — приказал командир партизанам, теснившим пленных к леску.
Грянули выстрелы. Раздались крики.
— Разинь рот, чтоб я тебе зубы не попортил, — сказал командир подполковнику Рудольфу Римичу, с которого было снято все, кроме кальсон.
— Не стреляй, заклинаю тебя жизнью моего сына! — вскричал подполковник Рудольф Римич, не скрывая слез. — Я не усташ, я знаю Ивана Хорвата, коммуниста из Загреба.
— Ивана Хорвата знаешь?
— Знаю, знаю! — зачастил подполковник Рудольф Римич. — Мы жили вместе, в одном доме…
— Он тоже был офицер?
— Нет. Он студент, революционер.
— Знаешь, где он сейчас?
— Этого не знаю, знаю только, что Иван Хорват исчез куда-то, то есть…
— Пошлем тебя к нему, — решил командир. — Он на Козаре. Если он тебя отпустит, значит ты честный человек.
— Отведите меня к нему, к Ивану, — просил подполковник Римич, умоляюще протягивая руки.
— Везет тебе, сукину сыну, — сказал командир. — Скажи спасибо, что знаешь Ивана. А не то получил бы пулю в лоб.
— Этого долговязого я убью, — сказала Лепосава, подходя к пленному в лохмотьях. — Он убил Райко Мачака.
— Разве Райко Мачак погиб?
— Погиб, бедняга, — подтвердила Лепосава. — А убил его этот пулеметчик. Ты ведь пулеметчик, выродок усташский?
— Пулеметчик, — ответил парень. — Я пулеметчик, но не хочу, чтобы меня убивала баба.
— А я вот тебя убью, выродок усташский…
— Я солдат и хочу, чтобы меня убил солдат, — деловито протестовал пленный, твердо и отчетливо выговаривая слова, точно речь не шла о его жизни и смерти.
— Если хочешь, чтобы тебя убил солдат, разевай рот, — сказал командир, вспомнив мать, отца, детей и жену, оставленных в лесу, под открытым небом. — Разевай, сукин сын, чтобы зубы не портить!
Но кто-то другой выстрелил, и из шеи пленного брызнула кровь.
— Кто стрелял, мать его за ногу?!
— Я, — сказала Лепосава. — Я!
— Хочу, чтобы меня убил солдат, а не баба, — произнес еще раз пленный, удерживаясь на подгибающихся ногах. Но второй выстрел скосил его, и он без звука упал на груду трупов.
— Закопайте их всех в одной яме, — сказал командир.
— В одной, как собак, — добавила Лепосава.
— А где там подполковник? Где эта мокрая курица?
— Там он, с пленными.
— Смотри, чтоб не удрал!
— Не удерет, и так еле жив со страху.
— Пошли, — сказал командир, пытаясь разглядеть вдали между холмами сквозь моросящий дождь маленькое село, куда влекло его сердце. На Козару, за шоссе не пройти. Он оторвался от своих главных сил и, не пытаясь связаться с ними, движется на запад, к селу, в котором родился.
Повсюду пустыня, все выжжено; он вздыхал, мрачный и подавленный, но полный решимости не останавливаться, пока не дойдет до своего дома или до его пепелища. Только там он ляжет и выспится. Он вспомнил о коне, оставшемся в окружении, по ту сторону шоссе, под Козарой.
Как бы дезертиром меня не посчитали, черт возьми!
Роты нет. Ивану сюда не дойти, а я иду все дальше, может, навстречу гибели. Назад не пойду, хоть бы и погибнуть; он смотрел перед собой, в хмурую даль.
— Товарищ командир, он сбежал!
— Кто, черт бы его драл?
— Подполковник.
— Говорил же я, что удерет. Говорил, чтоб стерегли, сто чертей вам в глотку! Всех перестреляю, клянусь святой пятницей.
— Лучше б ты и его застрелил.
— Молчи, молокосос, еще учить меня будешь, — оборвал он малого. — Если еще хоть один сбежит, расстреляю конвоиров. Миич! Усиль конвой, и, если еще хоть один пленный удерет, кому-то не сносить головы.
— Есть, — ответил вечно улыбающийся взводный Миич.
— Самое благое было бы перебить их, — пробурчал командир себе под нос, но малый его расслышал. — Все они усташи! Вон что по селам натворили…