Крапива
Шрифт:
Дядька заладил своё:
– Поехали…
– Вот ты и поезжай. А я… управлюсь и догоню.
Девка затравленно озиралась. Неужто никто не спасёт?! Но везде, куда ни глянь, только чужаки, да и свои, что уж, не бросились бы на подмогу: кому охота с наследником самого Посадника ссориться? Да и ради кого…
И дурёха побежала. Быть может, стой она смирно, обошлось бы. Но страх кусал за пятки, куда тут думать да гадать? И княжич кинулся следом.
Конь в два прыжка нагнал бы беглянку, но Влас травил её долго, рисуясь перед дружиной. Те знай подначивали:
– Хватай, хватай! Быстра пташка! Лови, княжич!
Девка небось уже поверила, что спасётся, когда Влас поймал её на самом краю поля, ловко подсёк плетью да повалил. Почти на бегу спрыгнул с седла, и жеребец проскакал ещё добрых полверсты, прежде чем понять, что всадник пропал, и остановиться. Конь фыркнул и опустил голову в пшеницу – поискать лакомство. Всё одно хозяина не видать. А хозяин с девкою вместе уже возились в золотых зарослях.
– Куда, дура?! Стой!
Девка не слушала. Визжала, билась, как рыбёшка, словно нарочно кипятила княжичу кровь. Влас хватанул за ворот, тот затрещал, открывая налитую девичью грудь… Куда там до дядькиных упреждений!
Княжич навалился сверху и принялся рвать. Рубаху, сарафан, косу – поди разбери! И целовал жарко, безумно, больно. На девкиной шее мигом расцветали алые цветы!
Обрывки рубахи скользнули по плечам, юбка задралась до пояса. Вот-вот охота завершится!
– Пусти, пусти!
Но летний зной, что ещё не опустился на поле, успел затуманить молодцу голову.
– Красивая… Дай тебя… Не кричи, тихо, тихо…
И тогда девка затихла. Не то уговоры послушала, не то поцелуям сдалась.
А вот Влас заорал.
Жгло так, будто ненароком ступил на раскалённые камни в бане. Да не ступил, а целиком провалился в яму, такими камнями выложенную. Кожа будто слезала с костей, а пахло жжёной травой.
Девка, глотая слёзы, отползала. Обрывками одёжи она прикрывала наготу и всё лепетала:
– Просила же… Не тронь…
Но княжич не слушал. Он катался, подминал под себя пшеницу. И не разобрать: не то горит, не то заживо варится…
Дружники с седым дядькой спешили на крик, ещё не ведая, что опоздали: ожог растечётся по всему телу и будет мучать молодца ещё несколько дней, покуда свежие шрамы не покроются уродливой коркой. И не станет больше красавца княжича, на которого тайком али напрямую заглядывались девки. Будет только изуродованный дурак, польстившийся на кусок, что не по зубам ни одному мужу.
Жила девка особняком, на краю деревни. И все в Тяпенках знали, что трогать её не след. Потому что звалась девка Крапивой.
***
Не заложи нелюдимый батька избу на самом краю деревни, Крапива со стыда бы сгорела, пока добиралась домой. Рубаху княжич изодрал в клочья и, правду молвить, девка ничуть не жалела о монете, которой отплатила молодцу. Но, узнай кто о случившемся, её, Крапиву, первой бы и наказали. Матка Свея разве что не на цыпочках перед гостем ходила, пир устроила. А какой пир, когда пшеницу жать пора? Не ровен час, урожай погорит на такой жаре!
Вот и хоронилась девица от всякого встречного. Благо, было их немного: праздник удался на славу, и мало кто не воспользовался дозволением Свеи повеселиться на нём. Оттого те, кто ночью плясал бойче, поутру подняться не смогли. А княжич, поглядите-ка, коня седлал да отправился восвояси с самым рассветом! Чтоб ему!
Порожней идти было непривычно. Корзина, едва отяжелевшая от сочных корней огнецвета, так и осталась в поле. Но ноги унести от Власа было куда как важнее. Вернуться бы подобрать, покуда кто другой не отыскал… Всем же ведомо: только травознайка и собирает сорную траву, что прячется в пшенице. А найдут – станут спрашивать, почему бросила да что случилось.
Крапива едва успела порадоваться, что добралась незамеченной, когда её окликнули звонким голосом.
– Крапива! Эй, что прячешься?! Крапива! – Подруга бросилась к ней прямо через смородину, с треском ломая кусты. – Ох, где это ты так?!
Ласса сызмальства была не то до одури честной, не то такой же глупой. Вот и нынче девка заголосила так, что проще было сразу все Тяпенки созвать полюбоваться. Крапива приложила палец к губам, тихо, дескать.
– Что? – во весь голос удивилась подруга. – Где одёжу попортила, спрашиваю! Али обидел кто?! Али… с молодцем миловалась?
Нет уж. Эту, пока не расскажешь, не угомонишь. Травознайка потянула Лассу за рукав и с нею вместе схоронилась в пышных зарослях. Осмотрела с ног до головы и велела:
– Платок дай – срам прикрыть.
Подруга не пожадничала. Тут уж вся в мать: Свея тоже наперво о деревне заботилась, опосля уже о себе. И никто не мог попрекнуть, что Матка нажила своё добро обманом.
– Случилось-то что?
Крапива завернулась в платок заместо рубахи. Издали вроде ничего…
– Пошла за травами, да попался сорняк приставучий, – процедила она сквозь зубы.
– Это что же за сорняк такой, что всю одёжу тебе попортил?
Ласса подняла с земли лоскуток, прежде бывший вышитым рукавом, и подала подруге. Подала осторожно, чтоб не коснуться пальцев. В Тяпенках-то Крапивин недуг ни для кого не секрет. Крапива вздохнула и села. Обняла колени и с трудом подавила всхлип.
– Только никому!
– Никому! – пообещала Ласса.
– Даже мамке! Мамке – особенно!
Маткина дочь закусила русую косу от волнения.
– А ежели спросит?
Крапива равнодушно пожала плечами.
– Тогда не расскажу.
Только многолетняя привычка удержала Лассу и не позволила вцепиться подруге в плечо.
– Никому! – побожилась она и положила на язык щепоть земли в доказательство.
– Княжич ваш… Я в поле была, он мимо ехал с дружиной. Ну и… загорелось ему…
Ласса ахнула.
– И он тебя?!..
Улыбалась Крапива неумело, и улыбка её обыкновенно больше пугала. Так случилось и в этот раз.
– Куда ему.
Ласса побледнела.
– Ты – его?!
– Сам виноват.