Красные тени
Шрифт:
Старик сидел чуть не плача, ковыряя вилкой в пустой тарелке. Во гад, жалеть чего начал, — подумалось мне. Но когда этот несостояв-шийся фашист поднял голову, выглядел он не жалко, а скорее жалостливо. По отношению ко мне, разумеется. Он что, о мошне моей соболезнует, так у меня все одно не хватит — валютное подаяние тратить придется. Старик на крючке у меня, и неча смотреть жалостливо.
— Емеля! — заорал он. — Купаты, поди, скукожатся!
Крик выдернул, Емелю из темного провала кухни, точно нити кукольника — марионетку.
— С жару-с, распоряжения дожидаючись, — и поставил на стол толстые, румяные колбаски.
— Ну, давай, за покров чокнемся, — поднял рюмку старик, — чтоб не худился где, и чтоб самому не ковырять где ни попадя.
Чокнулись, выпили, обожгло. Румяные купаты были в самый раз. Я с размаху прорезал ножом тончайшую кишку…
Старик чуть не упал со стула…
— Ха-ха-ха! — хохотал он, мучаясь одновременно икотой. — Не могу! Лопух. Ну не лопух ли? За покровы пили, за осторожность…
Был бы у меня пистолет… Со лба через щеку, по новому костюму, пересекая галстук, к тарелке тянулась коричнево-зелено-желтая полоса… Вонючая. У меня вновь начались спазмы.
— Ну, подумаешь, гавно… Да не бойсь. Коровье, из-под телки той убиенной, а у скота, сам знаешь, отход этот поблагороднее будет. Навозом кличут. Поля удабривают… Зато теперь, как говорят, на личном опыте… Заметь, а было бы сыту, не трогай деликатесик энтот, так бы оне, колбаски эти, купатами бы для тебя и остались… А-а, скажешь не прав старик?.. То-то же. И попробуй мне вякнуть, что ты и всё так — ножичком пробуешь… Емеля! Вась! — зыкнул Козлов.
Половые вновь выползли из невидимых щелей, стали, полотенца на вскидку.
— Я того, — бормотал я в некоторой робости и смущении, хотя минуту назад хотел орать «Милиция!».
— Ерунда, эт мы вмиг… — хором рявкнули половые.
Не соврали. Даже пятнышка не осталось…
— А я что говорю, — бубнел свое старик, — и с памятью так — раз! и вытерли, и пикни — попробуй. А подживет чуть — вроде и так сподручно, без памяти… О, гляди, гляди! — оживился философствующий сатир, показывая на банкующих.
Над столом во весь свой небольшой рост возвышался розовый полковник.
— Ну-ка, братцы, нашу давай, ритуальную…
И братцы дали, и хорошо, надо сказать, и не просто так, а с умыслом да расстановочкой:
Широка страна моя родная, Много в ней лесов, полей и рек, Я другой такой страны не знаю, Где так вольно дышит человек.— Ну, держись теперя, — ёкнул старик, — началось…
Как у наших у ворот, У моей калитки, Удавился коммунист На суровой нитке.— заголосила полковничья внучка, размахивая именным платочком дедушкиным.
И вдруг в горячем экстазе затрясло спутницу альбиноса Великой Германии: что-то рвалось из нее, и плечи подрагивали, и губы, облизав макияж, нашептывали нечто горячее.
Насмешили всю Европу, Показали простоту, Десять лет лизали жопу, Оказалося, — не ту…— выпалила степенная, огляделась шально, руками тряхнула так, словно хоровод собралась завести.
Мы живем, не унываем, Смело движемся вперед. Наша партия родная Нам другую подберет,— подхватила комсомольская богиня, сдирая с шеи завернутую по-аглицки косынку.
И все, и вырвалось, и понесло. «Давай Нюрка, давай!» — подбадривала компания.
Нюрка, так, оказывается, звали спутницу, порозовела под густым слоем искусственной западной молодости, налилась яблочком румяным, осушила одним махом водку. Рукавом парчовым закусила и:
Обижается народ: Мало партия дает. Наша партия — не блядь, Чтобы каждому давать.Мужская часть банкующих из коленок, подметок, ладоней, из посуды столовой разной соорудила оркестр, аккомпанемент был что надо.
Полковничья внучка, стряхнув с плеча руку дедушки, скользнула, пританцовывая, — в круг:
Я в колхозе родилась, Космонавту отдалась. Ух ты, ах ты, Все мы космонавты.— и, чуть притаранив опешившего, почерневшего от ревности дедушку, к принцессе комсомольской пошла.
Ну тут уж и мужички злобесные не удержались, и откуда взялось только!
Сидит Ленин на суку, Гложет конскую ногу. Ах ты, тпрунька, гадина, Советская говядина.— припомнили эти вновьиспеченные кабалисты. Но и дамы не растерялись, ответили:
Я работала в колхозе, Заработала пятак. Пятаком прикрыла жопу, Ну а…зда осталась так.Ох, и раскраснелся передовой отряд эксплуататоров-расхищенцев, поглядеть любо-дорого. Даже старик помолодел и свою семечку вставил, хитрец, специально ждал, когда выдохнутся банкетчики:
Хорошо быть кисою, Хорошо — собакою: Где хочу — пописаю, Где хочу — покакаю.Но нашли силу банкетчики, достойно ответили нищему, уже в смешанном хоре негодующих голосов:
Ах ты, тпрунька, гадина, Советская говядина!