Чтение онлайн

— Не надо, — тихо произнес Петр. — Я сам.

— Не спорьте. Вам несподручно, а я мигом.

С какой-то необычной торопливостью, словно Петр не дождется, уйдет, она развязала свой вещмешок, вынула из коробочки иголку с ниткой. Такой порывистой он видел Шуру впервые. И пока она была занята пуговицей, Петр с волнением и растерянностью глядел на румяное ее лицо, светлые волосы, выбившиеся из-под белой косынки.

Смущаясь его пристального взгляда, Шура тихо спросила:

— Ты чего на меня так смотришь?

— Какое лицо у тебя… Я раньше не замечал.

— Какое?

— Красивое.

— Не выдумывай, — хмуря брови, ответила Шура.

Петр взял руки девушки в свои ладони.

— Правда. Как душа твоя…

Шура опустила голову, но рук своих не отняла.

— Идите! Вы свободны, боец Корнилов.

Широко улыбаясь, Петр выпалил:

— Спасибо за службу, доктор. Здорово вы перевязки делаете, — и добавил: — Руки у вас золотые. За пуговицу тоже спасибо.

— Иди, — Шура махнула рукой. Счастливыми глазами смотрела она на Петра. — Будь осторожней там. Ты нужен здесь. Я буду ждать…

— Тогда я постараюсь поскорей вернуться, — ответил Петр и лукаво улыбнулся. — Чтобы вовремя сделать перевязку…

Когда хлопнула за Петром дверь, Шура, словно обессилев, присела на табуретку, откинулась к бревенчатой стене землянки, закрыла глаза и выдохнула слова, которые хотела и не могла сказать Петру:

— Милый. Обязательно вернись…

Второй раз в Вышегоры гитлеровцы заявились лишь в феврале. Они приехали на двух фурах с высокими колесами. Солдаты согнали жителей в центр деревни, и рыжеусый фельдфебель объявил, что по приказу германского командования он будет проводить реквизицию продовольствия и теплых вещей для армии фюрера.

Солдаты разбились на группы: одни направились к колхозным амбарам, другие забегали по избам, принялись выгребать запасы у колхозников.

Фельдфебель сходил на конюшню, приказал конюху Макару запрячь трех лошадей в сани.

И когда гитлеровцы прошлись по деревне из конца в конец, все пять подвод были загружены реквизированным добром.

Все это произошло довольно быстро, и жители опомнились, когда обоз скрылся за околицей.

Хромой сторож Макар запыхался, пока доковылял до дома Корниловых. Вызвав из избы Сережкину мать, он сказал:

— Дело есть, Никаноровна. Послать надо Сергуньку к одному человеку.

— Не пущу. Не проси, Макар, не пущу, — всполошилась Екатерина Никаноровна.

— Да не за себя прошу, мать, не за свое добро. За общественное. Они вон коней колхозных увели.

Сережка выбежал на крыльцо и вопросительно посмотрел на конюха.

— Чувствуешь, мать, какой он у тебя смышленый, шустрый?

— То-то и оно… К тому же бедовый. Вот и боюсь отпускать.

— Никаноровна! Да это же совсем недалеко. Отпусти. Очень прошу тебя. Я лошадь ему дам.

— Далеко ли скакать-то? — спросил Сережка.

— На кордон. Леснику скажешь, мол, колхозное добро пограбили и обозом в пять подвод двинулись на Выселки, в сторону Оленино. Немцев всего пятнадцать, у всех карабины, а у фельдфебеля автомат. Понял?

— Еще как понял-то! — отозвался Сережка и покосился на мать.

Макар, глядя прямо в глаза Никаноровне, тихо, настойчиво сказал:

— Отпусти его, мать! Ведь если бы у меня был свой — я бы его послал.

Мать отвернулась и глухо проговорила:

— Иди. Только ты поосторожней, сынок.

— А то я не знаю! — ответил Сережка. — Я мигом.

Макар уже подготовил лошадь. Она стояла под навесом, жевала сено. Сережка с помощью конюха взгромоздился на нее и выехал со двора.

Дорога от большака к лесу переметена, по ней не поскачешь. Но в лесу, где всегда потише, лошадка перешла на рысь, и Сережка сразу почувствовал, как морозные струйки потекли за ворот шубейки, стали зябнуть щеки и коленки.

Мальчик очень обрадовался, когда за молодым ельником открылась широкая поляна, а на опушке — знакомый дом лесника.

Сережка спрыгнул с лошади, привязал ее к крыльцу. В сенцах Сережку встретил лесник. Он удивленно развел руками, насупленно буркнул:

— Откуда это ты, парень, примчался?

— Из деревни, — ответил Сережка.

— Кто послал? — настороженно оглядывая мальчика, спросил лесник.

— Конюх наш, дядя Макар, прислал. Скачи, говорит, Сергунька, и передай: немцы, мол, колхозное добро вывозят, у деревенских тоже все забрали. Целых пять подвод нагрузили.

— В какую сторону направились?

— На Выселки, по большаку.

— Значит, через лес поедут. Много их?

— Пятнадцать солдат с карабинами. А один с автоматом.

— А ты чей будешь?

— Корнилов я, Сережка. Мы с братом Петькой до войны к вам однажды заходили воды напиться. Помните? По грибы ходили. А вы нас еще молоком тогда поили.

— Не припомню что-то.

— Ну как же так, дядя Ефим? Вы тогда еще про папаньку моего расспрашивали и привет ему наказывали передать. Вы же его хорошо знали.

— А где же отец-то теперь твой?

— Воюет. На фронт его взяли. Да вы сами должны хорошо знать про то. Помните, когда приехал к нам в Вышегоры военком и призвал людей на войну, вы тоже провожали их из деревни до самого Белого. Я еще помню, как вы целый мешочек табаку дали мужикам на дорогу.

— Ишь, ты, пострел, запомнил что… Было такое. Значит, Корнилов ты?

— Он самый.

— Так. Отца твоего помню. Петра Корнилова знаю. Хороший парень. А вот тебя что-то запамятовал. Но, сдается мне, ты не выдумываешь ничего. И раз уж тебя послали — придется тебе самому старшому докладывать.