Чтение онлайн

— Братцев в последнюю растеряла, — тянулась бабка передником к глазам, — а этих троих еще раньше не стало — в гражданску… Лексей-то до революции служивый был, после же в красные командиры выбился… Он в командирах, а мы под белыми, долго ли до беды тут… Вы ступайте, ступайте куда собрались, — взялась выпроваживать нас бабка, — меня ведь не переслушаешь.

Захватив в сенцах топоры, мы вышли на улицу. Вышли притихшие, не больно-то навеселишься с бабкиных рассказов. Даже Вадим не посмел ничего ляпнуть лишнего перед уходом.

Уже на дороге Гера надел на себя рюкзак, он его носит попеременно с Вадимом. Но иногда Гера забывается и таскает ношу до самого обеда. Вадим потом похохатывает над ним, доволен.

Начальство, то есть меня, техника, от рюкзака избавляли, хоть должна была быть и моя очередь. На мне всегда полевая сумка, в ней я ношу папку со снимками, буссоль, угломер, в ней у меня все для ведения линейных абрисов: бумага, линейки, карандаши, в ней трафареты и краска для нумерации столбов — тоже набирается килограмма два-три. В деле нашем, в наших скитаниях по лесу, каждый грамм учитывать приходится, не то этот грамм так порой натрет, так наколотит спину, жизни станешь не рад.

Погода не улучшилась, небо заволокло низкими рваными облаками, они быстро, обгоняя друг дружку, неслись на запад, пробрызгивая изредка тонким дождичком. Погода для работы в лесу не так уж и плохая, не жарко и не очень-то сыро, в самый раз топором намахивать, а то летом духота, гнус изматывают.

Деревня далеко вытянулась вдоль дороги, подчиняясь ее изгибам и провалам в ложки. Все было как на снимке, только домов в Волоково вроде бы поубавилось. Аэрофотосъемку местности делали два года назад, и кто-то еще за это время успел, видно, выехать из деревни.

Бабкина изба стояла теперь не с краю, а, можно сказать, на отшибе, такой получился большой прогал между избами.

Исчезала еще одна деревня, опустевал еще один уголок земли, некогда заселенный и обжитый людьми. Чье-то теперь сердце томится, небось, рвется назад. Чья-то душа, поди, осталась и бродит по этим вот благословенным местам, по речушке вон, что течет под угорчиком, по лужкам ее, по лесным полянам.

Дремные хвойные леса обступили Волоково со всех сторон — деревня словно раздвинула их и утвердилась посередке вместе со всеми своими постройками и огородами, обложилась вокруг хлебными пашнями. Сейчас деревни, по существу, нет, а огороды остались, пустуют, затягиваются травой сорной, пока до них рука колхоза дотянется, много воды утечет.

И только с севера лес к деревне подступал близко, выпирал узким, изгибистым языком, как бы тянулся, как бы старался ухватить, удержать Волоково, подобравшись почти к самой избе бабки Алины.

С работы мы вернулись, как вчера, в полной темноте. Света в деревне по-прежнему не было. Опять бабкин дом выглядел безжизненным, брошенным.

Но едва мы приблизились, зашаркали под окнами сапогами, вспыхнул, затеплился внутри дома огонек керосинки. Бабка, видать, сидела у окна, ждала.

В избе было тепло натоплено. Воздух наполнен печным, хлебным духом.

— Вот где Ташкент! — крикнул, входя, Вадим. — Соскучилась, бабка?

— Не по тебе, лешак. Не по тебе… — махала руками бабка, делая вид, что равнодушна, что спокойна к нашему приходу. Но немного погодя все же призналась: — Как не соскучиться. У меня ведь токо и радости, когда гости гостюют… У кого ребятни много, у кого шибко чисто в доме, кто просто чужих терпеть не могет, а я всех примаю. Суседи вон так и направляют: «К бабке Алине ступайте, в избу крайнюю. Алина никому не отказывает». И идут, находят… Прошлым летом так цельных двенадцать человек жили. Мужики все… буровики эти самые, которы нефть ищут. Дак оне у меня, почитай, месяцев шесть квартировали… Ниче мужики попались, смирные. Намаются, наломаются за день-то, наподымают свои железки, спят без задних ног, токо храпоток стоит, как токо изба не разваливается… Да не ходите, не ходите вы на стужу… потные-то. Эка беда, наплещете. Подтеру, не отсохнут руки-те.

Бабка сорвалась с места, наносила ковшиком полный рукомойник.

Идти умываться во двор и впрямь не хотелось. Сегодня холоднее было, ветер под вечер переменился, подул с севера, чаще и гуще проносило дождем.

— А еще у меня кажно лето семья городская живет, отпуска проводят. — Умывались мы под бабкины разговоры. — Письма все мне пишут… соопчают, когда приедут. Славная, не пообижусь, семейка: муж, жена и две девочки… Сами-то раньше тожеть в деревне жили. Ну вот и тоскуют, наезжают лишь теперь… И не то чтоб там с книжкой поваляться, у речки нагишом побегать, а за любую чижелую работу хватаются. Картошечку ополоть ли, дров наготовить, лужок окосить… «Дураки вы, — говорю им, — дураки! Кто ж вас в городе-то держит?» Мнутся, посмеиваются, не отвечают… — Бабка сама над чем-то посмеялась и продолжила с прежним подъемом: — Вот сейчас много кричат, удивляются: почему, дескать, молодежь из дома утекает?.. А не почему. Глупые потому что, ребятенки еще, не разбираются что к чему. Много побрякушек за стоящее принимают. И тянутся к ним и тянутся, пока не достанут. Достали… повертят, поиграют — натешились. Оглянутся, а где жеть старое-то, от чего удрали, которое уж слаще кажется? Ан нет уже старого, далеко от него утянулись… Да и сами уж не маленькие, уж и жись на другую половину повернула. Ну, он и замечется и замечется, в душе-то… туды да сюды, туды да сюды. Вся у него силушка уйдет на это, увечный, можно сказать, человек делается…

— Ладно, хватит нам сказки рассказывать, — бесцеремонно перебил Вадим. — Мечи давай на стол, бабка.

— Ой, — спохватилась та, — совсем заболталась старая.

Она кинулась на кухню, принесла, прихватив тряпкой, и поставила посередь стола чугунок, дышащий паром, принесла половник, чашки и ложки на всех.

— Наливайте кому сколь надо.

Снова убежала, вернулась с трехлитровой банкой молока и большой ковригой домашнего хлеба:

— За молочком-то к суседке сбегала… попьют, думаю, наверхосытку. Своей-то скотинешки дойной давно не держу, хлопотно больно, силенки не те. Овчушек токо выкармливаю летами, чтоб на мясцо да на варежки было. Зарежет вот Устин к праздникам… А молочко, если схочу, суседка дает. Уж вы расплатитесь с ней, когда уходить станете.

— Не беспокойся, бабушка, — заверил я.

— И с хлебушком я седни спроворилась… спекла. Попробуйте мого хлебушка.

Мы налили по полной чашке, хлебали, обжигаясь, душистый, наваристый суп, приправленный поджаренным луком. Хлеб тоже был вкусный, теплый еще, с пахучей мякотью.

— А ты, бабка, мастерица, оказывается! — похвалил Вадим.

— Жись ведь доживаю, научилась, поди, — подсела польщенная бабка с краешка стола. — Я у буровиков дак заместо повара была, оне мне токо продукты доставали… Оне мне дажеть жалованье выплачивали, восемьдесят рублей. Хорошо меня поддержали… Я, правда, те деньги Наталье отдала, шибко оне че-то дорогое да хорошее купили. Но она, ежели жива буду, отдаст, ей-богу, отдаст.

— Догонит да еще поддаст, — фыркнул Вадим.

— Ты бы хошь за столом-то не подначивал, — крепко обиделась, надолго замолчала бабка.

Это не по Вадиму было. Ему был собеседник нужен, жертва, об которую можно язык почесать. Он сказал, чтобы как-то расшевелить, разговорить снова бабку, понуро обмякшую, опустившую голову:

— Света мы, видно, так и не дождемся… Лихо загулял ваш Устин.

— Зачем тебе свет? В ухо ведь ложку не затащишь, — все еще ершилась, дулась на парня бабка. — Устин ведь по доброй воле движок-то гоняет. Схочет, заведет машину, схочет — не заведет. Никто его за это не осудит… Раньше, при полной-то деревне, монтер, нанятый человек, работал, с него можно и стребовать было, платили ему. А сичас… — замотала головой бабка, — старухи ведь почти одне остались. Дак ведь и нам съехать предлагают.