Чтение онлайн

Когда политрук роты Григорий Новиков привел подкрепление, бойцы увидели страшную картину.

Поле боя, усеянное вражескими трупами, дымящимися и стоявшими без движения танками, говорило само за себя. Гитлеровцы дорого заплатили за смерть гвардейцев, которые дрались до последнего дыхания и погибли как настоящие герои. Бойцы, склонив головы, молча клялись сторицей отомстить врагу за павших товарищей.

В одном из окопов Новиков разыскал умирающего Кочеткова. Тот открыл глаза, узнал политрука, улыбнулся. Какое-то время молчал, собираясь с силами, потом медленно заговорил. Он рассказал политруку, как сражались бойцы.

Новиков не перебивал. А когда Кочетков замолчал, терпеливо ждал, не скажет ли что еще. Кочетков опять открыл глаза.

— Просим всех нас считать коммунистами!..

Это были его последние слова.

…Через некоторое время во фронтовой газете под сообщением о посмертном награждении орденами шестнадцати кочетковцев были напечатаны стихи:

И не забыло. На высоте 180,9, что в пяти километрах северо-западнее станицы Сиротинской, стоит обелиск. На нем золотом начертано:

«Здесь стояли насмерть воины 40-й гвардейской Краснознаменной стрелковой дивизии (1942. VIII–XI).

Вечная слава гвардейцам-кочетковцам, павшим в боях за нашу Родину!»

Местные жители приносят к памятнику цветы. Каждый год в День Победы здесь собираются ветераны дивизии, чтобы почтить память своих товарищей.

Часто приезжал сюда из маленького городка Очер и Павел Александрович Бурдин, единственный из шестнадцати кочетковцев, оставшийся в живых. Его, тяжелораненого, подобрали тогда санитары.

Побывала здесь и мать Василия — Евдокия Николаевна Кочеткова. На открытии памятника-обелиска она сказала:

— Здесь сложил свою голову мой Вася. Он погиб, защищая Родину, погиб как герой… У меня есть еще сыновья, и я говорю им: будьте во всем достойными своего старшего брата.

Из редакции я вышел, как только печатная машина выдала первые экземпляры очередного номера газеты. Теперь можно спокойно появиться перед начальством.

В политотделе пришлось задержаться.

Откровенно говоря, я ожидал разноса от комиссара Соколова. Дивизия несколько дней дерется с врагом, а я до сих пор с ним не встречался. Но, посмотрев газету, старший батальонный комиссар остался доволен. Даже сказал:

— Хорошо, что много о героизме… Линия правильная. Так делайте и дальше…

Я даже удивился такой оценке. На душе потеплело. Рассказывал, в каком положении оказался под Сиротинской. Потом пожаловался:

— Нет ни одного наборщика…

Вообще-то для несведущего человека это выглядело мелковато. Подумаешь — наборщик, когда на передовой люди гибнут целыми подразделениями. Поэтому для убедительности предупредил:

— Если не будет наборщиков, газета больше не сможет выходить…

Исполняющий обязанности начальника политотдела некоторое время молчал.

— Одного пришлем. Сейчас же прикажу Сидорову откомандировать красноармейца…

…Глубокий овраг тянется от подножья и почти до гребня высоты. Крутые склоны его изрыты траншеями, щелями, окопами, норами, похожими на ласточкины гнезда.

Здесь расположился командный пункт 116-го гвардейского стрелкового полка. Начальства на месте не оказалось. Военком старший батальонный комиссар Романов находился где-то в батальонах. Выйдя из штабной землянки, я увидел старшего сержанта. Плечистый, невысокого роста, голубоглазый, он показался знакомым.

— Где мы с вами встречались, старший сержант?

— Так вы же, товарищ старший политрук, были у нас комиссаром на корпусных сборах бронебойщиков. Помните, у Павлова Посада копали окопы? Вы еще нам помогали…

Да, я вспомнил этого старшего сержанта, командира взвода бронебойщиков из 112-й бригады. Вспомнил, как он во время перерыва рассказывал бойцам о финской войне.

— А ваша фамилия?

— Буланов.

— Буланов, Буланов… Так ведь это о нем я только что читал в политотделе донесение. Вот уж поистине: на ловца и зверь бежит.

Мы сидим на краю окопа, вырытого на срезе крутого берега оврага.

Буланов не спеша снял каску. Так же спокойно вытер с лица пот. Достал из кармана брюк вышитый незатейливым узором кисет, свернул из газетной бумаги внушительную папиросу, достал спички.

— Наши, кировские, «Красная звезда». — И, прикурив, с наслаждением затянулся крепкой махоркой.

Отметив про себя, как дороги фронтовикам любые мелочи, напоминающие о доме, о родном крае, пусть это даже коробка спичек, я выжидающе наблюдаю за Булановым, за его неторопливыми и размеренными движениями, рассматриваю его крепко сложенную фигуру, льняные волосы на крепко посаженной голове и думаю: «Бывает же так. По-настоящему встречаемся с человеком впервые, а у тебя такое чувство, будто ты знаком с ним давно-давно».

Наблюдаю, потому что интересно понять человека, который испытал все, что можно испытать в бою, и удивляюсь его спокойным, размеренным движениям. А перед глазами почему-то стоит полноводная в паводке Вятка, по которой в прошлом году весной летел на глиссере. Мне нужно было побывать в Нагорском райкоме комсомола, а, кроме почтового глиссера, иной транспорт туда доставить не мог… Из-за поворота реки неожиданно показалось село Полом — родина Ивана Александровича Буланова. Одноэтажные деревянные домики, в центре — полуразрушенная церковь… Почему-то представилось, как этот степенный человек, тогда председатель колхоза, обходит свои владения. Выгоревшие на солнце и без того светлые волосы развеваются на ветру. Председатель думает, прикидывает…