Чтение онлайн

Так как фраза «остаточные подразделения» будит во мне представление о солдатах без рук и ног, я невольно хмыкаю. Старик стягивает брови домиком и всматривается в меня наполовину недоверчиво, наполовину зло.

– «Остаточные подразделения» – звучит довольно странно! – быстро говорю.

– Так скажи лучше!

– Я бы сказал «привычные к ведению боевых действий на суше подразделения».

Там Старик театрально повышает голос:

– Подразделения! Это были однажды подразделения. То, что к нам сюда пробилось, все лишь остатки подразделений.

– Почему же ты не пишешь тогда «остатки»? – спрашиваю, сгорая от нетерпения.

– Потому что это звучало бы слишком пораженчески – вот почему.

– Ну, тогда пусть будут «остаточные подразделения», – говорю вполголоса. – А какое продолжение?

Старик выпрямляется и продолжает:

– «Личный состав в Бресте: Число не поддается оценке. Имеются небольшие подразделения артиллеристов без пушек и пехоты – от береговой обороны – из местных ресурсов – гарнизоны – комендатуры – внутри крепости. Включены в так называемый «Полк крепости» – полковника Мозеля. Костяк образует Вторая парашютная дивизия – предположительно остаток от двух полков – которые пока еще на подступах, и сильно задерживаются установленными французским подпольем заграждениями и минами на дороге.»

– Но, вот же, теперь ты употребляешь слово «остаток»: «остаток от двух полков», – указываю осторожно.

– Здесь иначе звучит, – заявляет Старик и выдерживает паузу. Чтобы не затягивать, говорю:

– Я уже понял...

– Неужто?

– Да, что все сплошная наебка, например.

– Типа, ты еще этого не знал? – бормочет Старик озадаченно. – Дальше еще забавнее, если тебе это интересно....

Я лишь кивнул, а он уже снова читает:

– «Их прибытие», то есть «Второй парашютной дивизии» – убедило нас в том, что по дороге из Бреста больше проехать нельзя. Основной состав солдат имеет опыт ведения войны на суше в России…»

Поскольку Старик снова смотрит на меня вопросительно, я говорю:

– Ну, тогда все находится под контролем. – и добавляю:

– А почему ты не пишешь, что не имеется надежных сообщений – нет данных разведки, нет самолетов?

– Здесь указано! – возражает Старик. – «Эскадрилья самолетов из Брест-Север была отозвана. Она максимально редко находилась в распоряжении для защиты подлодок, для их сопровождения!»

– Мягко сказано, я бы сказал.

– Ты так думаешь?

– Кто должен это прочитать и понять, что мы здесь совершенно sine sine ? Никаких подлодок больше... , – бормочу, – зато есть два шноркеля...

Старик молча выслушивает мое причитание и зачитывает дальше:

– «Жилые помещения Девятой флотилии: три здания, новостройка Новый госпиталь. Бомбардировку не предполагаю, так как никаких значительных военных объектов для наступающего противника здесь нет. Два больших Бункера, достаточных к принятию остающегося персонала, оборудованы операционным помещением и необходимым для врачей оборудованием, медикаментами, одеялами, продовольствием и боеприпасами. Территория окружена стеной. В местах часовых по углам стены установлены противоосколочные заграждения, вырыты траншеи, установлены оборудованные пулеметные площадки. Около главного входа, вне стены, с направлением выстрела на подъездные дороги и свободную площадь перед входом, установлена полуавтоматическая зенитная пушка калибром 3,7 сантиметра для решающего боя. Вместе с тем, значительное сопротивление хорошо вооруженному противнику оказать не сможем. В частности, в случае массированного нападения.»

Старик высоко вздергивает головой, как будто бы кто-то ударил его промеж лопаток, откашливается и дает, наконец, нечто вроде официального резюме:

– «Прошу принять во внимание вышесказанное.»

– Выразительно! – изображаю мимикой признание, но не могу удержаться и подкалываю:

– А также очень пораженчески.

Старик слегка втягивает голову. Смотрит на меня с любопытством, с нетерпеливым ожиданием, однако не произносит ни слова. Я жду. Но уже в следующее мгновение изменяю тактику и, подражая тону Старика, который беспрерывно слышу от него, говорю:

– Все же, я, при всем желании, не могу представить себе, что Фюрер мог бросить на произвол судьбы своих подводников. Он их очень ценит. И еще эти опорные базы – они же имеют решающее значение в Битве за Атлантику! Полагаю, нам не следует волноваться: Ведь Фюрер не покинет своих оказавшихся в дерьме парней. Он пошлет танки...

– ... и самолеты, – тут же подхватывает Старик.

– Танки и самолеты – это же, само собой разумеется! Подлец и мерзавец тот, кто сомневается в этом!

Конец представления! – готово сорваться у меня с языка. Я недооценил, как уже часто бывало, актерские способности Старика. Взяв свои инструменты, направляюсь в сторону Арсенала, чтобы нарисовать старую подлодку-ловушку для борьбы с самолетами . В конце пути вяло шлепаю мимо унылых и печальных фронтонов: серые дома со слепыми стеклами, и такими же серыми как и стены. Повсюду штукатурка осыпается большими участками, напоминающими коровьи лепешки: Дома словно паршой покрыты. Мой планшет уже становится тяжелым для меня. Не следовало отсылать машину. Но на машине здесь было бы сложно проехать: всюду валяются тросы, кабеля, всякие технические принадлежности и приспособления. Лодка, которую я ищу, лежит не в Бункере, а в глубокой балке: Она снята с эксплуатации, но, несмотря на это, скрыта маскировочными сетями против наблюдения с воздуха. Это одна из немногих лодок, у которых были успехи против самолетов: Две сбитых воздушных цели. Ценой полудюжины тяжелораненых членов экипажа. Надо собраться. Хочу изобразить ее настолько точно, насколько только возможно пером и тушью, и в любом случае используя сепию из разбавленной туши. Нужно суметь выписать каждый узел, каждое пятно в маскировочной сети. Вернувшись во флотилию, наталкиваюсь на Старика, который хочет видеть мой рисунок. Он долго всматривается в него. Затем бормочет:

– Эту подлодку U- 256 еще можно склепать. Отверстия торпедных аппаратов заварить плотным швом, нарастить обшивку двойной толщины над вмятинами – это все-таки возможно – и именно теперь, когда у верфи так мало заданий. И к тому же у нас есть шноркель....

Монолог? Или эта речь предназначается именно мне? Не знаю, к чему это мне? Циркулируют скверные слухи: На сторожевом корабле несущем боевую вахту, два человека взбунтовались и подбили экипаж на террор: Они распилили своего командира и бросили куски тела в огонь судового котла. Мятежников одолели и расстреляли прямо на борту. Потом опять сообщают, что пол-экипажа взбунтовались и попытались убежать в направлении Родины. Сторожевик преследовали, и мятеж был подавлен. Не хочу спрашивать Старика о том, есть ли в этих слухах хоть доля истины. Словно озлобленный охотник он то и дело бродит по территории флотилии и ведет себя так, как если бы был в состоянии войны и с Богом и всем миром. Как бы я хотел заглянуть за эту маску озлобленности! Какие мысли носятся в его голове? Он же не может всерьез рассчитывать на деблокирование? Вечером мы сидим в павильоне Старика, и наша беседа вращается вокруг солдатской этики.

– Все же, вот вопрос, на который я бы хотел получить ответ, – решаюсь, наконец, спросить Старика, – Как солдатская этика совместима с тем, что происходит сегодня в стране?

– И что же происходит в стране?

Этим риторическим вопросом он приводит меня в бешенство, и хотя я знаю, что задеваю его за живое, все же говорю:

– Все видели желтые звезды Давида – они есть даже в Париже. Надписи на скамьях в парках и скверах тоже каждый может увидеть. И вывески в витринах ресторанов. Все должны знать, что евреям, тем, кто еще не попал в лагерь, поход за покупками разрешен только по определенным дневным часам, что они фактически объявлены вне закона. И эти факты нельзя выдать за оплаченную пропаганду для солдатской радиостанции. Во всяком случае, я очень точно помню о «хрустальной ночи» и следующим за ней дне. Я как раз был в Дрездене в Академии художеств – получал государственный грант.

Старик сидит, словно окаменел.

– Все эти годы я вытеснял воспоминание об этом – не вытеснил – лишь подавил. Но картины остались. И со временем они не поблекли. Я вижу все так отчетливо, как будто это произошло вчера. Академия на Br;hlischen Terrasse . Тяжелая дверь, которую открывали с огромным трудом... И еще евреи в длинных сюртуках абсолютно черного цвета, со странными локонами подвитых пейсов вокруг клочковатых бород падающими на уши, брюках заправленных в носки и черных долгополых шляпах – бледные как смерть. Несколько удерживаемых в руках перед животом Скрижалей Завета с высеченными на них Десятью Заповедями из синагоги – довольно тяжелые, высокие – с которыми они должны были совершить торжественный марш и тому подобное. А потом они падали и другие вокруг тоже.