Чтение онлайн

Прежде чем упаковать выбранные листы спрашиваю себя: Может просто все выбросить или же просмотреть их? Решаюсь сначала прочитать их – дневниковые записи и списанные когда-то стихи: M;rike – «Зимним утром перед восходом солнца» .

Листаю дальше. Еще больше M;rike. Нахожу записку с полной ерунды скороговоркой: «На пастбище среди ветвей робкая ветвистая косуля паслась», всякие придуманные названия для книг, краткие изложения содержания книг, которые я еще хочу написать...

Сильные разрывы вырывают меня из моих мыслей. Неужели янки снова атакуют танками у гаража Ситроена? Тут же слышу глухой лай наших противотанковых орудий.

Можно было предвидеть, что за гараж Ситроена будет горячий бой. Он – последнее

укрепление перед городом. Там, в траншеях и окопах, больше всего наших солдат.

Хочет ли Рамке уберечь своих парашютистов и для этого бессмысленно губит наших людей?

Во второй половине дня, когда я все еще сортирую страницы рукописей, меня посещает Старик.

– Радуйся! – говорит он. – К своим многим теориям ты получишь теперь еще и практический опыт. Плавание под шноркелем будет для тебя нечто новое.

Серьезен ли Старик, говоря это? После всего, что я знаю, плавание под шноркелем чертовски плохая идея. Экипажи лодок, снабженных шноркелями, которые приходили сюда в течение последних недель, во всяком случае, как раз не выглядели так, будто они прогуливались по садам Эдема.

– Твоими устами…, – возвращаю в ответ, только, чтобы сказать что-нибудь.

– Надеюсь, загрузка пройдет удачно, – слышу голос Старика как бы издалека. Он что, читает мои мысли?

– Да, надеюсь, загрузка пройдет удачно, – вылетает эхом из моего рта.

Тогда Старик говорит, как бы между прочим:

– У них, правда, есть несколько проблем – с подшипником коленвала и тому подобное...

Но, до того чтобы расписать мне прелести плавания под шноркелем и описать недостатки в лодке, Старик все же не дошел. Я напряженно жду, что же он на самом деле хочет мне

сказать.

Долго ждать не приходится. Внезапно он категорическим тоном объявляет:

– Бартль должен тоже пойти с тобой! – И затем неожиданно резко: – Ты должен заботиться о нем.

– Обалдеть! – только и отвечаю в полном замешательстве. Затем, собравшись: – Не слишком ли он стар для этого – я имею в виду: для такого предприятия?

– Если ты подразумеваешь бой за Крепость то – да! – говорит Старик.

Раскоряченный Бартль! Самый старый человек во флотилии! Бартль сразу возникает у меня перед глазами: округлое тело, портупея через живот, расставленные ноги. Бартль, мастер на все руки, который всегда знает, что имеют в виду, даже если он не получает приказ или

вообще команду, но только намек в разговоре с ним. Всегда умелый Бартль, популярный у всех Бартль! Бартль, самый важный человек во флотилии, заботящийся обо всем и всех. Отдельным несообразительным офицерам стоило бы поучиться у Бартля каким надо быть офицером...

А теперь Бартль должен отправляться со мной! Мы образуем такую же пару, как Санчо Панса и Дон Кихот...

– Он получит приказ на командировку в Мюнхен, там он уже будет дома. Но ты должен приглядывать, конечно, чтобы он не завис в La Pallice, – произносит Старик в следующий момент так непринужденно, словно мы собрались за чаем для уютной беседы.

Я могу лишь кивать в ответ. Затем спрашиваю:

– А Бартль уже знает об этом?

И так как Старик отвечает на мой вопрос лишь неопределенным жестом, еще раз:

– Ты ему это уже сказал?

– Нет еще.

У меня шарики заехали за ролики. Это же театр абсурда! Бартль будет стараться остаться здесь любой ценой. А коль уж он что втемяшит в свою голову, то пиши пропало. Бартль, кото-рый обломал себе зубы на службе – это станет тем еще номером...

Конечно, Бартль и мне может тоже наделать горя. Если все верно, то у него больше нет ни семьи, ни родных.

Бог его знает, как этот парень вообще умудрился все еще носить погоны обербоцманмата в его-то годы.

В «лисьей норе» за Бункером были арестованы с пол-десятка армейских офицеров. Ни-кто не знает, почему.

Говорят еще, что у береговой артиллерии уже появились большие «потери». Несколько человек, и даже один фельдфебель, перебежали к Maquis.

– Для них война закончилась, – лаконично говорит Старик. – Наверно речь идет о воссоединении семей. Они спрячутся у своих подруг: нижним чинам это сделать проще.

Навостряю уши: Что стоит за всем этим? О чем Старик внезапно объявит?

– Хорошо, что Симоны здесь нет, – добавляет он вдруг.

Я теряю дар речи. Только спустя какое-то время могу говорить:

– Спроси-ка только себя, куда ее тем временем запрятали... Кроме того: все же, здесь она, пожалуй, имела бы поддержку и подстраховку.

– Кто знает? Я в это точно не верю. Ее отец – может быть. Но Симона?

При этих словах могу только сидеть, и ошарашено смотреть перед собой. Старик! Что только он побуждает его говорить все это? Будет в конце еще что-нибудь?

Одно ясно: Мы должны пройти через Бискайский залив – под шноркелями тихие и одинокие как перст. О прикрытии истребителями или ином эскорте речь не идет вообще.

Местность, по которой мы должны пробраться, называется «кладбище подлодок». Это давно уже стало обиходным выражением. «Бискайский залив, самое крупное кладбище подло-док семи морей!»

Стараюсь представить себе ту огромную толпу подводников, уже утонувших в этом рай-оне – и представляю их как утопленников, а сверх того еще и в состоянии гниения и распада. Представление того, что я должен был бы глотать воду, воду в огромных количествах, и в этом глотании задохнуться, вызывает у меня холодный пот. Утонуть, это в действительности означает быть удушенным – удушенным водой. И пусть никто не говорит мне, что он, иногда, или даже часто не думает об утоплении, даже если об этом не говорят ни слова. Рвота, рвотный рефлекс, когда наступает конец – это, конечно, самое ужасное.