Чтение онлайн

– Это ж сапог Шляйфера!

– Да мне пофиг – уссымся от смеха утром.

Немецкий Вермахт – подраздел Военная авиация – в своей полной красе. Апогей в буднях серой пушечной массы!

Одна бабенка плотно прижимается ко мне. У нее такая же мощная грудь, как и зад. Испытываю несколько секунд страха не зная, прижимается ли она к моему лицу задом или грудью. Отстраняю ее и спрашиваю себя, только ли мы остаемся здесь трезвыми, среди всей этой пьяной орды?

~

Несколько минут пытаюсь выговорить слово, которое никак не хочет сформироваться в моей голове. Но затем делаю неимоверные усилия и бормочу: ФАН-ТАС ... ФАНТА-ГОР... МАГОР, МАГОР… ГОРИ… точно: МА-ГОРИЯ! Фантастическая магория!

Я весь словно свинцом налит. По меньшей мере, до бедер. Приходится прилагать неимоверные усилия, чтобы голова не упала на грудь. И все же пробую вопреки боли размышлять: Глаза прикрыть, а ушки держать на макушке... и: ФАН-ТАС-МА-ГОРИЯ.

– Ура! – невольно вырывается у меня. Я сделал это! Кто бы говорил: Но я сделал это! Здесь царит немыслимая фантасмагория!

Будто услышав мое «Ура!» и восприняв его как тост, четверо, нет, пятеро шатающихся серых скотин поднимаются, полные стаканы в руках, и начинают, тяжело вышагивая, с топотом делать танцевальные па в такт музыке, доносящейся из граммофона, и при этом снова поднимают высоко вверх перья с пола. А затем, когда звучит аккордеон, хватают друг друга за руки и пьют так поспешно, что красное вино из уголков рта стекает по подбородку на кителя. После чего целуются, да с таким причмокиванием, что кажется, они лупят друг друга по мордасам.

А это еще что такое?! Один ефрейтор подходит к другому, обнимает и, прижавшись к нему в танце, лезет рукой ему в ширинку!

Ну, все, хватит! Теперь здесь для нас все закончилось! Хочу подняться – но в эту секунду кто-то с силой нажимает мне на плечи сзади и втискивает обратно глубоко в кресло. Странное безволие мешает мне воспротивиться этому.

Теперь один вояка стоит, сдвинув пилотку на затылок, на столе и, в момент, когда аккордеон на мгновение смолкает, пытается пропеть соло, словно на клиросе:

– Наступил Судный день, и мы все стоим пред Престолом Твоим, / Мы твердо стоим в своей к Тебе верности / И готовы вскричать аллилуйя / если только позволишь это нам сделать!

– Позволишь сделать – позволишь сделать! – эхом вторит другой и затем кричит как резаный: – Да поможет нам Бог!

Затем кричит «певец»:

– Так поднимем же наши кубки! – и показывает, как он может прицельно влить струю вина сверху в свой широко открытый рот. Пара человек вторят ему и поскольку это им не удается, устраивают полный разгром.

Прибывают новые гости. Из беспорядочного крика царящей неразберихи криков узнаю, что один из них был подстрелен часовым снаружи. Тут он уже и сам приходит хромая и падает на стул. Парень стонет и сильно потеет. Пуля попала ему в правое бедро. Надеюсь не в вену, думаю про себя и вдруг ловлю себя на мысли: Такое же могло и с нами случиться.

– Святый Боже! Ну и тупые засранцы! – ругается раненый.

Кто-то, увидев кровь, кричит во всю глотку, зовя санитара.

– Где этот чертов долбоеб?

Не хочу осматривать подстреленного, и кроме того, мой мочевой пузырь требует опорожнения.

Когда выхожу, наступаю на что-то скользкое, напоминающее волосы. Проклятые перья кружатся повсюду: Несколько даже приклеились к моей нижней губе.

Пехотинец подходит с фонариком и направляет луч света на пол. При этом произносит:

– Осторожнее, господин лейтенант. Тута повсюду кишки от резанной тели, – и затем хочет повторить мне это еще и на литературном немецком языке, но выдает только:

– Теленка тут резали. Осторожно! Вот свиньи!

Тут только ощущаю кисловатый смрад. За мной кто-то, шатаясь, топает из проема дверей и пьяно бормочет:

– Цистерну воды выссу!

Делаю вид, что ухожу, чтобы он не обоссал меня.

В целом снаружи все выглядит почти уютно.

Желтый свет льется из окон, неверные тени скользят в льющимся из дверей свете. А над всем этим царит звук аккордеона. Русский аккордеон, я бы сказал. Но затем мелькает мысль: Мы должны немедленно уехать отсюда!

Возвращаюсь обратно в дом, но Бартля нигде нет. На кухне, наверное. Нажимаю на дверь, прохожу, делая два шага вперед и останавливаюсь как вкопанный.

Перед собой вижу что-то неимоверное и пугающее.

Сапоги с коротким голенищем и вокруг них сплетение из штанов и подтяжек, голые, волосатые ноги, волосатая задница, подол грязной рубашки и связка одежды. Задница подрагивает и толкается. Снова и снова: Из одежды виднеется лицо – такое красное, как у задушенного. Где здесь верх, где низ? Все же, это кухня! И здесь, прямо в кухне, сношаются. Сзади! Как собаки.

Красное лицо пялится на меня. И то ли мой автомат, то ли вид офицерской фуражки на моей голове, заставляет парня, который с таким придыханием мучился позади, вылезти из-за юбок, и его член, красный как морковка, торчит во всю свою силу. Но вот парень вытягивает вперед верхнюю часть туловища, покачиваясь взад-вперед, и сотрясаясь, будто от судорог, толчками брызжет белой спермой в свое распаренное, красное лицо. Затем застывает на одно мгновение – после чего сгибается пополам, словно получил поддых.

Мелькает мысль: В профессиональной терминологии это называется Interruptus .

И только тут узнаю в этом парне «кучера».

Стоп машина! Задница, из которой «кучер» вытянул свою морковку, словно увеличивается в размерах: Бледная луна выглядывает из тряпок.

Буквально убегаю прочь и захлопываю за собой дверь. В прихожей опускаюсь на старый диван. Внезапно вокруг меня начинается чистое безумие: развязные, пьяные бабы с вуалью из оконных занавесок на лицах, танцуют дикие танцы. Одной из неистово прыгающих пьяных баб засунули бутылку шампанского между ног. Она тянет за собой занавеску. Пьяный солдат орет с пола: