Чтение онлайн

– Мужики, а помните у Гоголя в "Старосветских помещиках" Пульхерия Ивановна спрашивала Афанасия Ивановича, а не испить ли нам грушевого взварца?

Так и приклеилось, словно не отлипало. Вот и сочинение по этому поводу:

Как Ленька в гости нас хотел!

И вот сидим под музыку лихую,

Но вдруг звонок затарахтел

Какому это ...

так хочется на грубость здесь нарваться?

Притихли все и все молчит.

Вбегает Пушкин и кричит:

– Я груш принес для взварца!!!

Николай, хоть и начал свое крутое восхождение по служебной лестнице, однако тоже не брезговал при случае "грушевым взварцем". Дружно тогда братцы жили:

На столе и хрен, и сало,

самогон - и в целом столько!

После первой ясно стало:

как же кильку любит Колька!

Мы едим и хрен и сало,

мы танцуем вальс и польку.

От второй нам ясно стало:

Танька тоже любит Кольку.

Мы почти доели сало,

самогона, ну, нисколько.

После третьей ясно стало:

И Аленка любит Кольку.

Мы совсем доели сало.

На столе лишь хрен и только.

От четвертой ясно стало:

Ленька тоже любит Кольку.

Он сидит, доевши сало.

Грустно водит нож и вилку.

От последней ясно стало:

Колька любит только кильку.

А это откуда? Ах, да, по случаю неожиданного дристопада:

Свой молодой задор

меняю на запор,

меняю жизнь и прочий вздор,

меняю солнце, сушу, море.

Да здравствует запор!

Мечтаю о запоре...

Леонид кожей ощутил хмель молодости. Такой горячей и такой наивной... Наивными кажутся сейчас с высоты пятидесяти поэтические попытки, поиск, а ведь было же в это что-то:

стеклянная кошка

сошла с этажерки

и хитро прищурясь

и тихо звеня

пошла по паркету

прямо в меня

но я не бесплотный

и отвернулся

неловко

упала со звоном

разбилась кошка

после любви на крыше

звонкая смерть пришла

в кровь хвосты изрезали мыши

проплясав на осколках стекла

Или:

в дверях окопа стояла проститутка

она ждала когда я кончу стрелять

и приду с ней спать

но в меня тоже стреляли и убили

так я попал в рай

в раю я хотел запихнуть облако в штаны

и промок

ангелы искали блох в перьях

и подставляли свои бесполые задницы солнцу

святым было спать неудобно - мешали нимбы

бог ерзал копченым задом сидя на дыме

он опускал его в чистилище

где его мыли горячей водой из ада

два раза в год

специальная пожарная команда из римских пап

Или:

мой товарищ и моя товарка

столковались и ушли

товарищ стал не мой

товарка стала не моя

треугольник раскололся на две части

я один лежал в постели

но она стала грязной

я встал и пошел искать другую товарку

Леонид наткнулся на связанную ленточкой пачку тетрадок. Совсем уж старых. Исписанных витиеватым почерком никому неизвестного Георгия Басова. Тетрадки принес Николай. Он нашел их в шкафу, когда стал секретарем парткома. Получил, как в наследие.

Их принесла жена Басова после того, как он умер. Стихи в основном носили бытовой характер:

Разве можно, деточка?

А не то березовой

кашки я из веточек

дам задушке розовой.

Будет она сытая

кашкой и без маслица

Аленушка ж побитая

станет ко мне ластиться.

Но нашлась же в это собрании сочинений настоящая строка:

Из ваз я увядшие астры убрал...

Леонид увидел, как бы со стороны, себя, Татьяну и Аленку в самую счастливую пору своей семьи. Вошли, наконец-то, в собственный дом, в стены своей кооперативной квартиры. Ходили по пустым комнатам и с надеждой молодости верилось, что впереди долгая цветущая жизнь.

Другая. Не такая как прежде. Лучше.

Началась новая жизнь молодоженов Долиных с того, что пришлось влезать в ремонт: промазать цементом щели в стыках блочных плит на потолках, заново отциклевать полы, прошпаклевать и перекрасить оконные рамы, содрать отлетевшие обои.

Нескоро, но достали мебель, правда, вразнобой, из разных гарнитуров: сервант, гардероб, диван, столы, стулья, секретер.

Нет стенных шкафов - и мебель, вернее не мебель, а сборище ящиков для хранения одежды, белья, пальто, заполонило пространство так, что местами приходилось пробираться извилисто и тогда впервые возникло ощущение утраты и неравноценного обмена.

Оно касалось не только квартиры.

За порогом своего дома начинался другой дом. Общий.

На стенках лифта пестрела заборная нецензурная клинопись.

Двор с поломанными детскими качелями, так и не был изначально доведен до ума строителями и фактически представлял собой пустырь с мусорными баками.

Кварталы уныло одноликих белых башен, через пять длинных автобусных остановок универсам с пустыми прилавками и эпицентр культуры - кинотеатр.

Леонид представил город своей молодости с высоты полета, он вернулся в него на птице времени и увидел, что именно тогда и без того искаженное уничтожением сорока сороков храмов лицо столицы окончательно утрачивало свою домо-тканность, ибо было соткано когда-то из домов на манер пестрядинного одеяла, где Сокольники разнились от Таганки, Арбат от Марьиной Рощи, а Калужская застава от Замоскворечья.

Вкруг столицы морщины дорог сквозь повырубленные леса, через травленные химией поля, через реки, слитые с отходами, соединяли города помельче, села, деревни в то пространство, что зовется провинцией или захолустьем. А все вместе, вся земля - Русью, Россией, Советским Союзом.

Дом страны. Дом, который принадлежал всем и никому. Он был разорен, загажен и нуждался, как и квартира, в капитальном ремонте. Свой и ничей дом. Несвой. На границе своего и общественного кончались порядок и ухоженность, словно дальше жил другой народ, иное племя.