Чтение онлайн

— И что с того, что серьезный? Не живой из-за этого, что ли? Из любопытства пошел. Вчера в кабаке сидел, мне все уши прожужжали, как будто битва богов намечается, — барон скривился от презрения. — Да дурь все это… Дуэль до первой крови, до второй, турниры эти идиотские. Пожили бы с месяц на Итоне — всю блажь выбило бы. Там набеги постоянные. Я в Рагервик приехал когда, мне четыре было, и бабка первым делом сказала: "Учись стрелять". И учился, хотя кочевникам Марейор — это замок мой — не взять в жизни. Пять лет в армии служил, как простой, на границе. Зато сейчас я лучший лучник не только в Рагервике, мне мало соперников во всем Левобережье отыщется. С палашом не расстаюсь, все эти пушки современные освоил… Стреляю вообще из всего. Из лука, из арбалета, из пистолета… — Сказал почти с вызовом: — Простите, забыл, что пистолеты и ружья Церковью запрещены. Вроде как от дьявола они.

— Только не говорите, сын мой, что Ладенгир внимателен к запретам Церкви, — парировал отец Франциск.

— Ну, оно, конечно, да… Хотя не ко всем запретам. А кстати, отец, почему пистолеты запретили? Устаан их не изобретал, я точно знаю. И даже Устанары тут ни при чем. Человек их придумал, самый что ни на есть обычный человечек.

— Да потому, — вздохнул Франциск, — что зла в них много. Из лука так легко не убьешь. Тут долгое обучение нужно, а любое обучение неотделимо от воспитания духа. А какое обучение с этими пистолетами? Стрелять из них проще, убивать проще. В руку попал, пол-руки оторвало! Вот тебе и калека. Это если рана не загноится. Если загноится, так и помрет человек. Из лука или арбалета — так и ничего, выжил бы, а из пистолета — умрет. Надо бы и пушки запретить, вот только поздно Церковь спохватилась. Надо все запрещать, что облегчает убийство.

— Понятно… — протянул барон. — Если так, то вы, конечно, правы. Хотя у пистолета дальность никакая, они только в упор страшны. С другой стороны, слабаки да трусы и бьют в упор. Не фига им жизнь облегчать… А мне наплевать, я и голыми руками кого хошь уделаю так, что мало не покажется! — Усмехнулся победоносно: — Я, отец, все-таки атаман Левобережного казачьего войска. У меня лет с десяти ни одного года не было, чтоб меня не зашивали, а моих врагов не хоронили.

— Жестокая у вас там жизнь.

— Да бросьте. У нас дури не в пример меньше. Нет у нас такого, что златирин непременно шпагой на слова отвечать должен. А поединки, если уж дело до них доходит, у нас совсем другие. Мы ж даже спим с оружием. Обычно где сцепились, там и деремся. И не до первой царапины, а пока можем. Но поединки все-таки редкость. Именно потому, что убивать умеют все. У нас в порядке вещей, получив вызов, остыть и извиниться. Если крепко оскорбят, можно и людей своих поднять, да и… Ну, как обычно. Только потом наместник и правому, и виноватому вломит так, что мало не покажется. А по большей части — на кулаках отношения выясняем. А что? Мы народ простой, силы в руках хватает. Иного и отпинать прилюдно не грех, пусть мы оба титулованные по самое не могу… — Помолчал. — Хотя за облыжное обвинение в колдовстве и у нас поплатиться можно здорово. — Покосился на отца Франциска, объяснил лаконично: — У нас Арантав под боком. Лезет оттуда… всякое. И половина земли больная, потому что двадцать лет назад Устаан прошел и наплевал. Так что у нас в деревнях человека соседи могут спалить заживо, если только заподозрят его в колдовстве.

— Понимаю. К нам тоже приходили "беженцы", — кивнул отец Франциск.

— Эх, моя бы воля — выжег бы весь Арантав к чертовой матери!

— Кто ж вам позволит? Арантавом брат короля правит.

— Ну и что? Он черный маг. Политика политикой, а законы никто не отменял. Наместник наш уже сказал, что поддержит, Церковь меня на крестовый поход благословила, казачество только и ждет, чтоб я приказ отдал. Так что я со всех сторон прав. Теодора мне, положим, без суда убить не позволят, ну и ладно, я его в Нортиннаут пешком и в серебряных цепях с удовольствием пригоню. А вот сынка его, Карла, порешить жизненно необходимо. Да и не его это сын, если честно… Только в Арантав и думать нечего соваться, если в войске нет хотя бы одного серьезного боевого мага. А в идеале нужен десяток хороших берсерков. Я, собственно, еще и для того сюда ехал, чтоб с Хайрегардами потолковать на предмет их соучастия.

— Не знаю, что и посоветовать…

— Да ничего. Эрик оклемается, поговорю с ним. — Иоган тяжело вздохнул, глядя на раненого князя. — И чего его понесло выделываться? Надо было зарубить подонка сразу. А он перед профанами высокое искусство показывал. Зачем?! Ну что, тут кто-то понял, что именно он показал?!

— "Танец Птицы", если не ошибаюсь.

— Не ошибаетесь, — кивнул барон. — Ну, вы поняли. Я понял. А больше — никто! Эта толпа не отличит хорошего румальского фехтовальщика от Танцора! Нет, ну зачем?! Полузлатирский сброд развлечь захотел, людской симпатии ему не хватает? А результат — довыделывался. Нет, он что, не видел, с кем дерется?! У парня на весь лоб — Устаанова печать. Свеженькая такая, ясная. Я ее видел четко. И в жизни не поверю, что Эрик ее не заметил. Вот и спрашивается: какого черта он выпендривался? Надо было рубить сходу, колдунов и так развелось как саранчи, теперь и присягнувшие полезли… Там в толпе еще один такой был, завтра найду и убью. Без выкрутасов, мне расположение толпы профанов ни к чему, с одного удара и положу.

Епископ вдруг припомнил детскую выходку барона, вздумавшего кидаться снежками на дуэльной площадке. Попросил разъяснений.

— А! — обрадовался барон. — Так это я печать снимал. Подумал: Эрик ранен, а рукой этого быка с печатью будет водить Устаан. Нечестно. Дай, думаю, хоть печать сниму, раз уж мне зарезать паршивца не дают. А печать, чтоб вы знали, кровью берсерка снимается запросто. Это еще Валенсары открыли. Вот я и швырнул в Горларда снегом, смешанным с кровью берсерка. Мне о таком фокусе в Румале рассказали, я там жил несколько месяцев. Только в Румале снега нет, поэтому там в ведро с водой несколько капель крови добавляли — и обливали человечка…

Иоган опять замолчал, уставившись в окно. Епископ искоса наблюдал за ним и ловил себя на ощущении, что молодой человек ему кого-то напоминает. Казалось, он уже встречал эти светлые, будто добела выгоревшие на солнце волосы, пронзительно-синие глаза… Через несколько мгновений епископ понял: ладенгирский аристократ похож на Альтара Тарнисского, прекрасный портрет которого занимал почетное место в галерее Найнора.

— Вы, ваше святейшество, извините меня за фамильярность, — спохватился Иоган. — Я только сейчас сообразил, что зову вас не как положено, а как у нас принято, у Ладенгиров. Ну, вы же знаете, у нас вера своя…

— Знаю, — спокойно согласился отец Франциск.

— Вы, наверное, думаете, я не только иноверец, но еще и хам, — искренне расстроился Иоган. — Я не хотел, честно.

Отец Франциск улыбнулся устало:

— Ну еще не хватало мне Ладенгира заставлять играть по общим правилам! Сын мой, не столь уж я глуп. И не столь самонадеян, чтоб судить тех, кого Хирос не осуждал.

— А Эрик выживет, — внезапно сказал Иоган.

— Дай-то Бог, — вздохнул епископ. — Дай-то Бог…

…Всадник, ведя в поводу оседланного коня, влетел в теснину улицы Мертвой Головы (сто лет назад тут по суду казнили лошадь, затоптавшую пешехода. А отрубленную ее голову насадили на копье и поставили на перекресток — чтоб другим коням неповадно было). Остановился перед домом старого врача, соскочил наземь и забарабанил в дверь. В окнах домов напротив тут же замелькали лица любопытных кумушек. Всаднику открыл слуга-араб, чью смуглую кожу еще не выбелило северное солнце Аллантиды — в услужении у Махмуда он находился недавно. Слуга низко поклонился, приглашая гостя внутрь.