Крест
Шрифт:
— Не могла бы ты говорить тише?
Она не стала.
— У Митчелла обширный сердечный приступ, а затем молодую женщину лет двадцати с небольшим выбрасывает на берег — очевидное самоубийство.
Мне пришлось сесть.
Гейл?
Пистолет впился мне в рёбра, я достал его и положил на стол.
Она уставилась на него с недоверием. Прошло несколько мгновений, затем она произнесла:
— Ты открываешь дверь с оружием? Кого ты ждал?
Я пытался осмыслить это.
— Свидетелей Иеговы или мормонов, я никогда не уверен, кто есть кто.
Она выглядела так, будто могла меня ударить.
— Думаешь, можно отшутиться? Ты по уши в дерьме. Я тебя знаю, это все признаки катастрофы по-тейлоровски.
Я вдруг сильно устал, уже мог видеть, как это может быть истолковано: у отца обширный сердечный приступ, дочь, убитая горем, топится. Может сработать.
— Ты сама сказала, что ничего нельзя доказать против семьи, так что я отступил, — сказал я.
Она была вне себя от гнева, не знала, что со мной делать.
— Ты никогда в жизни не отступал.
Мне хотелось, чтобы она ушла, чтобы я мог думать.
— Кажется, я наконец начинаю учиться, — сказал я.
Она двинулась, чтобы забрать пистолет, и я выбросил руку вперёд.
— Не надо.
Прошла целая минута, пока мы оба держали пистолет, затем она отпустила его и сказала:
— Избавься от него. Пистолеты никогда не были частью твоего образа, и если тебя поймают с ним, я не смогу тебя защитить.
И я был тронут, услышав, как она говорит я не смогу тебя защитить.
Я боялся спросить о результатах анализов. Если они у неё, смогу ли я принять плохой вердикт? Мы постояли мгновение, беспокоясь друг о друге по разным причинам, и всё же пропасть извращённого упрямства мешала нам преодолеть этот ужасный разрыв. Я попытался объяснить, что Гейл приходила в мою квартиру несколько дней назад и что я чувствовал необходимость защищаться.
Ридж задумалась.
— Но ты не из тех, кто стреляет. Это не ты, Джек.
Какой бы долгой ни была наша история, были области, о которых она не знала, некоторые поступки, которые я совершил и которые она никогда бы не поняла и которые я, конечно, никогда бы ей не рассказал.
Я согласился, что избавлюсь от него, а затем спросил:
— Есть какие-нибудь новости о результатах?
Её лицо чуть не сморщилось, но она сдержалась.
— Нет, пока нет. Ожидание убивает. Каждый раз, когда приходит почта, ты гадаешь, не пришло ли письмо, которое изменит всю твою жизнь.
Я сказал то, что никогда не думал, что скажу ей, сказал это американским тоном, чтобы сохранить лёгкость.
— Я защищу тебя.
И, клянусь Богом, я подумал, что она сейчас заплачет.
Но она двинулась к двери и сказала:
— Я знаю это, Джек.
Я пошёл в церковь.
Ты католик, тебя воспитали в вере, что там можно найти убежище. После всех недавних скандалов это было скорее местом не убежища, а чрева зверя. Я пошёл укрыться от дождя. Шёл мимо собора, когда небеса разверзлись. Не мягкий ирландский дождь, нет — это было полномасштабное нападение библейского масштаба, промочить до костей. Боковая дверь была заперта — очень гостеприимно, — и к тому времени, как я добрался до главной, я промок до нитки, бормоча:
— Дерьмо и лук.
Это литературная аллюзия, любимое выражение Джеймса Джойса, честное слово.
Я окунул пальцы в кропильницу со святой водой. Она была суха, чего бы вы не знали, и это, наверное, какой-то экуменический цинизм. Я вошёл, отряхиваясь от дождя, бормоча как сумасшедший. Сказал себе, что хорошо бы здесь оказаться, зажечь свечи за Коди, Серену Мэй и весь мой длинный список мёртвых. Я надеялся, что у них больше свечей, чем святой воды.
Когда-то я ходил со своими свечами к августинцам, пока они не перешли на техно. Да, автоматические кнопки для зажигания фитиля. Меня это не устраивает, мне нужен весь ритуал: трут, запах воска, видеть, как свеча загорается. Это успокаивает меня, заставляет чувствовать, что некоторые вещи не продаются.
Я зажёг целую кучу свечей, засунул пачку купюр в ящик и смотрел, как они горят.
Услышал:
— Свеча — это молитва в действии.
Я повернулся лицом к высокому священнику лет под семьдесят, с белоснежными волосами и лицом, которое было не столько морщинистым, сколько серьёзно изрезанным. Он был похож на Клинта Иствуда в рясе.
— Вы в это верите? — спросил я.
Мне было всё равно, во что он верит, я был сыт духовенством по горло.
— Это прекрасная мысль, вы не согласны? — сказал он.
У меня не было настроения быть любезным.
— Похоже просто на свечи, — сказал я.
Он задумался, а затем неожиданно спросил:
— Не хотите ли чаю?
— Разве не это втянуло вас, парни, в те неприятности, в которых вы оказались? — спросил я. — Такие приглашения?
Он воспринял это хорошо:
— Не думаю, что я буду пользоваться вами.
Хороший аргумент.
Прежде чем я успел ответить, он добавил:
— Просто я не люблю пить чай в одиночестве и подумал, раз вы промокли, может, присоединитесь ко мне.
Я слышал, как дождь всё ещё барабанит, поэтому сказал:
— Почему бы и нет?
Он провёл меня в ризницу, и там была маленькая ниша сбоку. Он закрыл дверь и начал возиться с чаем. Он показал, что я могу сесть, поэтому я сел на жёсткий стул, хотя рядом стояло мягкое, хорошо изношенное кресло.
— Вы не хотите более лёгкий вариант? — спросил он.
Священники — за ними нужно следить, они подкрадываются к тебе с наводящими вопросами.
— Я решил, что это ваш, — сказал я.