Крест
Шрифт:
Я подошёл к нему вплотную. Он бы отступил, но оказался прижат к смертной койке.
— Да, я был трезв, не пил месяцами, и угадай что? Я стал пречиной смерти маленькой девочки. Трёх лет, самого красивого ребёнка, которого ты когда-либо видел, от неё всегда так чудесно пахло, и я, не пьющий, смотрю за ней, а она выпадает из окна на верхнем этаже. И её родители, мои лучшие друзья, как ты думаешь, что они чувствовали насчёт того, что я был трезв тогда?
У него не нашлось банальности, но он попытался:
— Жизнь — не тарелка с вишней, и иногда случаются ужасные вещи. Мы должны двигаться дальше, не позволять событиям ожесточать нас.
Я остановился, уставился на него, чуть не закричал:
— Не тарелка с грёбаными вишнями? Ты невероятен. Если я когда-нибудь столкнусь с родителями этого ребёнка, я упомяну грёбаные вишни, уверен, это действительно облегчит их горе.
Я кипел, нужно было двигаться, поэтому я перестал наседать на него физически, отпустил его и начал выходить к посту медсестёр. Он шёл за мной.
— Слушай — ты слушаешь? — я иду пописать. Зайдёшь за мной — я пну тебя по яйцам. Это достаточно прямо для твоего гнева?
Но эти парни — разговариваешь с гранитной стеной. Он выглядел так, будто собирался протянуть руки, может, обнять меня, и это было бы большой ошибкой.
Он попытался:
— Джек, Джек, я протягиваю тебе руку. Ты действительно хочешь продолжать делать тот же трагический выбор?
Поворачиваясь в туалет, я спросил:
— Ты знаком с Дадли Муром?
Он почувствовал ловушку, осторожно ответил:
— Эм, да.
Я оглянулся, словно собирался посвятить его в свою тайну:
— Дадли Мур брал интервью у своего великого друга Питера Кука, спросил его, извлёк ли он уроки из своих ошибок, и Кук ответил: «Да, абсолютно, я могу повторить их почти идеально».
В ванной мужчина с капельницей пытался пописать. Он посмотрел на меня и сказал:
— Каким же надо быть взрослым мужчиной, чтобы так закончить.
У меня не было возражений.
Эта встреча с зелотом прокручивалась в моей голове, пока я брел по Шоп-стрит. Когда я выходил из квартиры, я был в сносном расположении духа, но этот флэшбек угнетал меня, и быстро.
Лето определённо кончилось. Этот особенный свет, уникальный для Западной Ирландии, заливал улицу — это смесь яркости, но всегда с угрозой дождя, и он поблёскивает, как влажный хрусталь, даже когда ласкает тебя. Край тьмы ползёт по горизонту, и ты чувствуешь, что лучше поймать его, пока он длится.
У книжного магазина Eason группа христиан пела рок-версию «One Day At A Time». У них были хорошо отмытые лица чисто живущих молодых людей. Девушка лет восемнадцати отделилась от группы, когда заметила мой интерес, сунула мне пачку листовок и сказала:
— Иисус любит тебя.
Не знаю почему, но моё настроение поднималось — я был на пути к пабу, свет давал последнюю вспышку поразительной ясности. Но она меня разозлила, и я рявкнул:
— Откуда ты знаешь?
Она опешила, но сработала тренировка, и она выдала положенную мёртвую улыбку с заученным слоганом:
— Через музыку мы делаем христианство лучше.
Та же старая хрень с новым блеском. Несколько дней назад я смотрел King of the Hill, эпизод, где Хэнк столкнулся с группой модных «рождённых свыше». Их сочетание евангелизма и татуировок его бесило. Я посмотрел на девушку и использовал фразу, которую Хэнк выдал в ответ:
— Вы, люди, не делаете христианство лучше, вы делаете рок-н-ролл хуже.
Ей было плевать. Указательными пальцами она сложила крестное знамение, как от вампира, и пробормотала какое-то заклинание. Я пошёл дальше, а их пение было подобно атаке на мои уши. Прямо рядом с Eason, почти, — Garavan's, один из старых пабов, ещё не модернизированный. Книги и бухло, соседи нашего наследия.
Бармен увидел листовки в моей руке, Иисуса крупными красными буквами на обложке.
— Обратили тебя?
Я облокотился на стойку.
— Догадайся с трёх раз.
Он начал собирать мою пинту чёрного, потянулся за двойной порцией Джеймсона, движения плавные, без перерыва, тем более впечатляюще, что я не заказывал ни того, ни другого.
— Верь или нет, но они хороши для бизнеса. Люди слышат их, думают: «Господи, мне нужно выпить».
Я не стал спрашивать, откуда он знает мой заказ. Боялся, что ответит.
Самое маленькое событие иногда может запустить целую цепочку действий, и когда я взялся за стакан, я увидел крестное знамение девушки и вспомнил распятие. Ридж тоже была у меня на уме. Самым странным образом я её любил — чёрт, не то чтобы я когда-нибудь в этом признался, никогда. Она раздражала меня до девятого уровня ада и дальше, но что ещё любовь, как не всё это и при этом всё ещё быть рядом? То, что она лесбиянка, только добавляло сложностей. Ах, я был полной развалиной. И Коди — разве он не стал жертвой какого-то холодного ублюдка? Какой-то безжалостной шлюхи, которая просто вырубила его. Та девушка прокляла меня и снова открыла дорогу к разрушению, но это была дорога, по которой я чаще всего путешествовал.
Я взял свои напитки и перешёл в закуток — маленькую кабинку, предназначенную для того, чтобы дать тебе, если не покой, то степень уединения. Пинта Гиннеса была произведением искусства. Идеально налитая, пенная шапка — ровный слой сливок. Казалось почти стыдно не выпить её. В голову незвано пришёл Малкольм Лоури с Under the Volcano. Если бы у меня была хоть капля предвидения — последние строки той ужасающей книги, они бросают дохлую собаку в могилу, на тело умершего консула. Я не видел связующих линий, и какая ирония.
Сидишь за такой пинтой — настоящий подарок, а Джеймсон уже плетёт свою тёмную магию на твоих глазах — и можешь поверить, что Ирак действительно на другой стороне земли, что зима не наступает, что галуэйский свет всегда будет хранить это прекрасное очарование и что священники — наши защитники, а не хищники. Иллюзия продержится недолго, но этот момент бесценен.
У меня больше не было надежды на религию, поэтому я поклонялся любому алтарю, который давал временное утешение. Конечно, как и лучший выстрел в рай, он был окружён адом с каждой границы. Затем я одёрнул себя, пробормотал хватит этой глубины, это просто грёбаный напиток, и уже поднял стакан, когда в проём заглянул мужчина.