Чтение онлайн

— Хочешь колбаски, Гаврилёнок?

Стёпа молчит.

— Не надо, что ли?

Стёпа медлит. Кто его знает, этого Поклонова. Может, дразнится, а может, и нет. Вон какой толстый. Наелся небось, больше не хочет. Вот и отдаёт… Худая Стёпина рука робко протягивается вперёд.

Но в тот же момент колбаса исчезает за Федькиной спиной.

Дразнит. У-у, боров! Стёпа с обидой отворачивается.

А Федя не дразнит. Не дав Стёпке отойти, снова тычет в нос колбасой и ставит деловое условие:

— Дай списать задачку — дам колбаски.

Вот оно что! Простое и обычное в школе дело — дать переписать домашнюю работу — на этот раз затрудняет Стёпу. Он зол на Федю после того случая на речке… Как же быть? А колбаса, ну и духовито же пахнет домашняя жареная колбаса!

Стёпа глубоко вздыхает и, оглядевшись, не видит ли Костя, протягивает Феде листок с задачей. Получив колбасу, он сжимает её всей ладонью, отворачивается к стене, торопливо большими кусками откусывает и глотает, почти не прожевав.

А Костя тем временем разговаривает с ребятами у окошка.

Он видит, как в валенках и меховой безрукавке выходит на крыльцо старик Балабанов. Сейчас поднимет высоко руку с колокольчиком и будет звонить.

Костя подходит к товарищу.

— Пошли, Степур, на место. Звонок сейчас.

Тот не отвечает. Быстро, давясь, доедает, и… кусок непрожёванной колбасы застревает у него в горле. Ни продохнуть, ни слова сказать. Глаза остановились, щёки надулись. Только беспомощно машет руками.

— Ты что? — удивлённо восклицает Костя. — Что ты?!

Стёпа мычит и показывает: поколоти, мол, меня по спине…

Его лицо, и так-то не очень чисто умытое, теперь выпачкано салом и покрыто лоснящимися пятнами, к верхней губе прилипла шкурка от колбасы. Жирный колбасный запах, идущий от Стёпы, и Федя Поклонов, торопливо списывающий домашнее задание со Стёпкиных листков, наконец соединяются в сознании Кости.

— Продал задачку? То-то колбаса впрок не пошла.

Стукнуть бы хорошенько этого Федьку! Но — звенит звонок… Сейчас учительница придёт. Вон уже все рассаживаются. Николка Тимков толкает Поклонова:

— Чего сел не на своё место? Убирайся к себе под печку!

Только что Федя был как бы ниже ростом. Хоть задачку выпрашивал не задаром, за колбасу, серые с поволокой глаза смотрели на Стёпку заискивающе. Толстые губы жалостливо размякли. Сейчас лицо у него снова красивое и уверенное. Губы беспечно улыбаются и блестят, будто смазанные маслом. Он так прочно сидит, широко расставив локти, что Николка боится задираться и осторожно усаживается рядом, с краешка.

Костя видит — около печки, на Федькиной скамье, бугрится полный мешочек с едой. Костя бросается туда, выхватывает из мешочка ещё кусок колбасы, булку, пирожок. Куда бы спрятать? Пусть поищет, толстый, пусть помечется. Знать будет, как покупать задачки.

На стене висит царский портрет. Туда, за портрет, торопливо суёт Костя Федькину снедь и, на ходу обтирая руки о штаны, успевает вернуться к себе как раз тогда, когда входит учительница. Поспешно прыгает на своё место и Фёдор. Урок начинается. В этот момент на пороге робко останавливается опоздавшая Груня Терентьева. Её большая, покрасневшая на холоде рука придерживает дверь, чтоб не скрипела.

— Проходи, — разрешает ей Анна Васильевна.

Груня садится на ближайшую к двери скамейку, а внимательный взгляд учительницы отмечает и разноцветные заплаты на её кофте, и тоскующие глаза, ставшие, кажется, больше с тех пор, как семья получила известие о смерти отца.

Груня вздрагивает, не может согреться в прохладном классе. Учительница откладывает книгу и громко говорит:

— Поклонов Фёдор, подойди. Посидишь возле меня и почитаешь, а ты, Терентьева, садись на его место, к печке, грейся и слушай.

Очень горд Поклонов Фёдор. Знамо, не какую-нибудь шантрапу вызывает учительница читать для всего класса. Пусть не возносятся, что задачки хорошо решают.

Читает он скверно и нудно. Временами учительница прерывает его, показывает, как надо было бы прочесть, и снова по классу раздаётся прерывистое, возвышающееся на самых неожиданных местах гудение Фёдора.

Костя не слушает чтение. Он то и дело оборачивается в угол, где сидит Груня. Это они, Костя со Стёпой, принесли позавчера в домик Терентьевых страшное известие.

Отец Стёпки, сторож сельской сборни и письмоносец, велел сыну отнести письмо на Верхний край, солдатке Катерине. И Костя побежал вместе с другом, чтоб тому веселей было.

Верхним краем в Поречном называлась улочка, где жили люди «пришлые», переселенцы. Сюда, в Поречное, как в другие сёла на вольных землях Алтая, переселялись они из деревень России, Белоруссии и даже хлебородной Украины. Бежали от бедности. Многие из них годами скитались по чужим домам, батрача за кусок хлеба и крышу над головой. При первой же возможности спешили возвести собственное жильё. Обычно — глинобитные хатки об одно оконце. Глиняные стены получались толстые и тёплые, только вскоре оседали, теряли форму. Хатки на этой улице все как бы присели на корточки и жмурили свои тусклые оконца под низко надвинутыми растрёпанными соломенными крышами. Такой была и хата солдатки Катерины Терентьевой.

Когда ребята явились с письмом, Катерина и Груня, повязанные обе крест-накрест старыми платками, сидели на дожелта выскобленной лавке и вязали спицами. Клубки пряденого пуха лежали на чистом земляном полу. На печке послышалось шевеление, потом черноволосенькая детская головка показалась из-за трубы. Пара любопытных глаз уставилась на Костю и Стёпу.

Стёпа протянул сидящей на лавке женщине письмо — замусоленный и потёртый по краям треугольник.

— Будто не отцова рука-то… — Катерина неуверенно повертела конверт, с тревогой глядя на дочь. Сама она читать не умела, а на Грунину учёность, видно, не очень надеялась или инстинктивно боялась давать девочке это письмо, принёсшее бог знает какие вести. — Почитай, ну-ка, ежели сможешь, — передала она его обратно Стёпке.

— Не, — помотал тот головой. — От Костя шибко читает.

Костя развернул солдатское письмо.

— «Здравствуйте, уважающая землячка моя Катерина и малые дочушки, не знаю, как звать. А пишет вам с низким поклоном к вам незнакомый вам человек, а может, вы меня помните. Ещё — как вы жили в Дуганове селе под городом Воронежем и как собрались, значит, в переселение, то продавали тёлку, ещё с белым платом во лбу. А я купил её. Горбылкины мы, из Никитского, бывшие барские…»