Криницы
Шрифт:
Алексей наконец понял, чего от него хотят, и твердо заявил:
— Ничего я подписывать не буду! — Злость и обида снова охватили его. — У меня вон комбайн стоит.
— Поломка? — испуганно взглянул на машину Шаповалов.
— Дайте мотоцикл, я в МТС слетаю.
И растерянный инструктор, при любых других обстоятельствах никому не доверивший бы райкомовского мотоцикла, послушно слез с сиденья и пожалел об этом, только когда увидел, как комбайнер поехал: не поехал, а полетел пулей…
В конторе МТС Алексей застал главного механика Баранова, и тот проявил несвойственные ему энергию и беспокойство. Не дослушав комбайнера, бросил все дела, схватил кепку.
— Поехали. Мы с тобой, Костянок, не имеем права ни минуты стоять. На нас вся область смотрит!
Главный механик был, как никогда, весел, возбужден. Но по пути от усадьбы до комбайна Алексей невольно испортил ему настроение. Он вез его с такой быстротой, что у Баранова слетела кепка, однако он не решился ни движением, ни криком попросить остановиться. Он сидел сзади, как на колу, длинный, нескладный, сгорбленный, с бледным лицом; пальцы, вцепившиеся в дужки, посинели. Он боялся глянуть в сторону и почти не узнавал пролетавшие мимо предметы. Одна мысль стучала в голове: «Угробит, собачий сын, угробит…»
Возле комбайна кроме Шаповалова и Петра они увидели председателя колхоза Мохнача, низкого и толстого человека с широким красным лицом; на щеках его, точно сквозь стекло, просвечивали склеротические жилки, а глаза, и без того маленькие, заплыли, как будто он только что проснулся. Мятая, неопределенного цвета кепка и длинная вышитая сорочка, покрытая пылью на плечах, подпоясанная узенькой тесемкой, придавали ему сходство с чумаком. Он стоял у повозки, на которой приехал, и, сцепив на животе руки, вертел большими пальцами.
Лошадь, которая чем-то напоминала хозяина, кивала го ловой. Мохнач поздоровался, не поднимая глаз и не посмотрев ни на Баранова, ни на Алексея.
— А я думал, Степаныч, окончим сегодня пшеничку, в третью бригаду перейдем.
Баранов поковырялся несколько минут в машине, сел за штурвал и довольно хорошо (как отметил Алексей) повел комбайн. Следом за ним ехал на мотоцикле Шаповалов, на повозке — Мохнач. Алексей шел пешком, задерживаясь возле выброшенной копнителем соломы. Ничто не изменилось: вымолот плохой. Крикнуть, чтоб остановился, не портил добро! Но Баранов сам остановился в конце поля.
— Комбайн работает нормально, — сказал он и вытер соломой руки, как бы заявляя этим: «Я свое дело сделал».
— Нормально? — удивился Алексей. — А вы поглядите солому! Сколько там зерна остается!
Все подошли к соломе, начали разгребать её, мять в руках. Баранов надел очки.
— Я человек слепой, ничего не вижу. Разве какое-нибудь недозрелое зернышко… По-моему, нормальный процент потерь. Как вы считаете, Потап Миронович? — обратился он к председателю.
Мохнач ласковым голосом стал улещать Алёшу:
— Степаныч, два дня простоит — больше поверяем. Или, помнишь, жнейками жали?.. Сколько теряли тогда!..
— Потому без хлеба и сидели, — со злостью сказал Але ксей.
— А если не уберем, пока погода, сколько потеряем! — по инерции закончил мысль Мохнач, замолчал, вытер грязноватым платком вспотевшую лысину и, подумав — лицо его стало сердитым, — раздраженно ответил на реплику Алексея — А без хлеба — это ты брешешь… Без хлеба вы при мне не сидели.
Сказал, повернулся и пошел к повозке. «Разбирайтесь сами, не с меня, а с вас спросят за простой комбайна!»
— Так вы считаете, что машина в порядке? — спросил Шаповалов Баранова.
Тот пожал плечами.
— У каждой машины свои возможности. Она работает, как работала с первого дня…
— Неправда! — решительно возразил Алексей. — Раньше она не оставляла ни зерна.
— Это вам кажется. Вы в первый раз проверили.
— Я в первый раз проверил?! — возмутился Алексей.
— Я сегодня утром проверял. А потом Петро заметил… Вызывайте Сергея!
Баранов не любил молодого механика, и требование вызвать его, чтоб он отремонтировал комбайн, задело его самолюбие. «Братом козыряет… А брат на мое место метит, на каждом собрании критикует…»
— Вы, Костянок, молоды ещё… У вас голова закружилась.
— В самом деле, — подхватил Шаповалов. — Что ж это вы, товарищ Костянок! Мы вас поддерживали, выдвигали… А вы нас подводите! Да знаете ли вы, что от вашего простоя страна в десять раз больше потеряет, чем то, что вы теряете там, в соломе?
Алексею стало смешно, что двое взрослых людей так его уговаривают. Шаповалов понял его улыбку по-своему и дружески хлопнул парня по плечу.
— Садись, Алексей Степанович, и нажми… удиви мир… Чтоб врагам тошно стало… а друзьям радостно! Подписывай письмо! Вызывай!
— Ничего я не буду подписывать и не сяду, покуда не отремонтируют, — хмуро ответил Алёша и отошёл к комбайну.
Шаповалов, так же молча, как Мохнач, направился к своему мотоциклу. Через мгновение на все поле затрещал мотор. Инструктор мчался по направлению к МТС.
— Что ж, посмотрим ещё раз, — затаив обиду и злость на мальчишку, примирительно предложил Баранов.
Они начали искать неисправность.
А Шаповалов тем временем по телефону разыскивал Бородку. Ему посчастливилось найти секретаря в конторе «Заготзерно». Он подробно сообщил обо всем, что случилось, и в заключение сделал неожиданный вывод:
— Боюсь, Артем Захарович: не поработал ли здесь враг?
В ответ Бородка выругался. Он не любил дураков и слишком хорошо знал семью Степана Костянка. Но вместо того чтобы прямо сказать это инструктору, сурово спросил:
— А вы там зачем? — И так же сурово приказал: — Немедленно обеспечьте бесперебойную работу комбайна! И чтоб через два часа письмо лежало у меня на столе. Понятно? — и бросил трубку.
В воинственном настроении Шаповалов помчался обратно в поле.
Комбайн стоял.