Чтение онлайн

— Успокойтесь, Аксинья Федосовна, — мягко остановил её Бородка.

Он сразу же понял, что тут происходит, но понял, как всегда, по-своему. Звено Аксиньи Федосовны — его инициатива. Он как только мог тянул его и всё время поддерживал. И вот теперь это его детище хотят уничтожить. Он знал, что, если не создавать этих особых условий, рекордного урожая Аксинье Федосовне не вырастить. И он был уверен, что Волотович делает это сознательно — нарочно уничтожает то, что создавал он, Бородка, чтоб «насолить» ему, доказать, что все его начинания, все рекорды ничего не стоят. В душе секретарь кипел так же, как и звеньевая, если не больше. Но присутствие Лемяшевича напоминало ему про бюро обкома, и он сдерживался.

— Товарищи, а вам не кажется, что вы ошибаетесь? — мирно спросил он, обращаясь, впрочем, к одному Волотовичу.

Тогда вмешался Лемяшевич.

— Вы не думайте, что это мнение только Волцтовича или Полоза. Об этом весь колхоз говорит.

Аксинья Федосовна не дала ему кончить, повернулась, окинула Лемяшевича пренебрежительным, каким-то даже брезгливым взглядом.

— А вы, директор, у себя в школе порядок наводите… Тут и без вас разберутся.

— Почему же, я хочу и здесь помочь. Я живу среди людей и слышу, о чем они толкуют…

— Костянки, скажите, а не люди!..

— Погодите, потом спорить будете, — поморщился Бородка и сжал ладонями виски. Но тут же страдальческое выражение лица сменил на озабоченно-деловое, официальное. Секретарь раскрыл блокнот и заговорил, словно читая по писаному: — Вы должны понять, что мы не можем отталкивать от себя передовиков. Это неправильная, нездоровая тенденция. Передовиков поддерживают везде, на любой шахте, любом заводе… Без поддержки невозможны были бы ни новые методы, ни изобретения… Никакие рекорды… Никакие новаторы… Создать передовикам надлежащие условия — святой долг руководителей.

— Нормальные условия — да. Но известно, что ни одному шахтеру не строят специальной шахты, а сталевару — печи, — заметил Лемяшевич.

— Не перехватывайте. Неужто больше пользы будет для колхоза, если Аксинья Федосовна обидится… бросит звено?.. Подумайте.

— И брошу! — подхватила звеньевая.

— Ну и бросай, — сердито брякнул счетами Полоз. — Если ты ради одной славы работаешь, а на колхоз тебе наплевать — бросай! Найдутся люди и кроме тебя!

— Товарищ Полоз! — укоризненно сказал Бородка.

— Тебе давно хочется, чтоб я ушла! Видно, я у тебя поперек дороги стою… Завидуешь?

Бородка понимал, что ему трудно спорить против таких действующих заодно противников, как Полоз, Волотович и Лемяшевич. Но и сдаться он не мог. Отступить хоть на шаг — значило потерять авторитет у этой женщины, которая так безгранично верит в его силу и власть. Чтоб прекратить спор, он солидно произнес:

— Вопрос принципиальный. Давайте перенесем на бюро, А пока подумаем, посоветуемся.

— Почему сразу на бюро? — возразил Волотович. — Разве это имеет значение для всего района? Не лучше ли сначала поговорить на колхозном собрании? Послушать, что скажут колхозники?

Бородке пришлось согласиться, хотя он чувствовал, что это для него ещё одно поражение. Два поражения в один день! Аксинья Федосовна все старалась заглянуть ему в глаза, но он отводил взгляд. Она вздохнула и попрощалась со всеми разом кивком головы и коротким «бывайте».

Лемяшевич так изучил десятый класс, что сразу чувствовал настроение ребят. А это чрезвычайно сложная и интересная штука — настроение коллектива. Особенно сложно оно в коллективе юношеском, где всегда налицо множество самых неожиданных оттенков — радости и взволнованности, веселья и грусти, тревоги и настороженности.

Он пришел на урок и сразу увидел: класс взволнован и даже возмущен. Случается, что класс прячет свое настроение, и тогда, как ни допытывайся, ничто не поможет узнать, в чем дело. Но на этот раз Лемяшевич почувствовал, что ребята сами хотят рассказать ему обо всем. И в самом деле — стоило ему в конце урока начать разговор на посторонние темы, как Левон Телуша тут же сообщил:

— Михаил Кириллович! Костянок двойку по физике получил.

Выпускники боролись за то, чтоб не иметь ни одной двойки, и естественно, что двойка в конце полугодия, когда подводятся итоги, взволновала класс. Но Лемяшевич видел, что дело не в этом или не только в этом. Класс считает, что двойка поставлена несправедливо, вот что главное! Правда, они не сказали об этом ни слова. Но то, как они переглянулись, то, что сообщил о двойке самый авторитетный из учеников, отличник, подтвердило его предположения.

Он поверил классу, поверил, что Орешкин по отношению к Алёше мог быть несправедлив, и в душе тоже возмутился. Но положение директора обязывало его, вопреки личным чувствам, встать на защиту преподавателя. Сделав вид, что он ничего не понял, Михаил Кириллович укоризненно покачал головой.

— Что ж это ты, Алёша! Конец полугодия! Надо немедленно исправить!

Он увидел, как ученики разочарованно опустили глаза и как покраснел Алёша, до тех пор смотревший на него ясным взглядом с чуть пренебрежительной усмешкой: «Что мне эта двойка, если она поставлена несправедливо!»

На перемене, в учительской, Лемяшевич спросил Ореш-кина:

— Что там у вас с Костянком?

— Двойка. — Виктор Павлович погладил сердце. — Двойка. Неприятно, но факт.

Данила Платонович поднял на лоб очки.

— По физике у Алеши двойка? Хм… — И больше ничего не сказал.

— Какая тема? — спросил Лемяшевич после паузы.

— Генератор переменного тока. — Завуч отвечал равнодушным тоном, давая понять, что он не придает происшествию никакого значения.

— Странно. Неделю назад он ремонтировал этот генератор…

— Видите, то — практика, в механизмах он разбирается, а здесь — теория… Учить надо! Посидеть! А?

— Практика! Теория! — возмущенно вмешался Адам Бутила. — Он во сто раз лучше вас знает генератор!

Орешкин вспылил.

— Михаил Кириллович!.. Я прошу меня оградить… Я не позволю, чтоб ставили под сомнение мою принципиальность!.. Я буду жаловаться. Ваш Костянок просто разленился, задрал нос… Он считает, что ему все можно…

Это был одновременно удар и по Лемяшевичу: вы, мол, попрекали меня поведением ученицы, в доме которой я живу, так вот вам — полюбуйтесь на ученика, с которым вы сидите за одним столом.