Чтение онлайн

Крошка Доррит, очень бледная, снова уселась слушать и спросила:

– Нельзя ли мне все-таки приняться за работу? Я могу работать и слушать – если можно.

Она так очевидно томилась без работы, что Флора достала ей корзинку с носовыми платками и сказала:

– Ну, как хотите, милочка.

Крошка Доррит радостно поставила ее подле себя, достала из кармана рабочий мешочек, вдела нитку в иглу и принялась подрубать платки.

– Какие у вас проворные пальцы, – заметила Флора, – но вы действительно совсем здоровы?

– О да, правда!

Флора поставила ноги на каминную решетку и начала самое романтическое повествование. Она содрогалась в подходящих местах, трясла головой, вздыхала необыкновенно выразительно, поводила бровями и время от времени (впрочем, не особенно часто) поглядывала на спокойное лицо, наклонившееся над работой.

– Вы должны знать, милочка, – говорила Флора, – да вы, наверно, уже знаете – не только потому, что я уже высказала, но и потому, что на моем лице, как это говорится, выжжено огненными буквами, – что до знакомства с мистером Финчингом я была невестой Артура Кленнэма (мистер Кленнэм – в обществе, где необходимо соблюдение приличий, а здесь – просто Артур), мы были всем друг для друга, это было утро жизни, это было блаженство, это был безумный восторг, это было все, что угодно, в этом роде в высшей степени, но разлука превратила нас в камень, и в таком виде Артур отправился в Китай, а я сделалась окаменелой невестой покойного мистера Финчинга.

Флора произнесла эти слова гробовым голосом, но с истинным наслаждением.

– Не пытаюсь изобразить, – продолжала Флора, – волнение того утра, когда все было камень внутри и тетка мистера Финчинга следовала за нами в наемной карете, которая, очевидно, нуждалась в ремонте, иначе никогда бы не сломалась за две улицы до дома, так что тетку мистера Финчинга пришлось нести в плетеном кресле; достаточно сказать, что мрачное подобие завтрака было сервировано в нижней столовой, а папа объелся маринованной лососиной до того, что был болен несколько недель, а мистер Финчинг и я предприняли свадебную поездку в Кале, где толпа на пристани совсем затискала нас и даже разлучила, хотя не навеки, что случилось позднее.

Окаменелая невеста наскоро перевела дух и продолжила свой бессвязный рассказ:

– Наброшу покров на эту тусклую жизнь; мистер Финчинг был в хорошем настроении духа, у него был отличный аппетит, он был доволен кухней, находил вина слабыми, но вкусными, и все шло хорошо; мы вернулись, поселились по соседству с номером тридцатым на Гослинг-стрит у Лондонских доков, и прежде чем мы успели уличить горничную в продаже перьев из запасной перины, мистер Финчинг воспарил в иной мир на крыльях подагры.

Неутешная вдова взглянула на портрет, покачала головой и отерла слезы:

– Я чту память мистера Финчинга как почтенного человека и самого снисходительного из супругов. Стоило мне только вспомнить о спарже, и она моментально появлялась, или только намекнуть на какое-нибудь тонкое вино, и оно появлялось как по мановению волшебного жезла, это было не блаженство, нет, это было блаженное спокойствие. А потом я вернулась к папе, и жила если не счастливой, то спокойной жизнью, как вдруг однажды папа приходит ко мне и говорит, что Артур Кленнэм дожидается внизу; я бросилась вниз – и не спрашивайте, каким я его нашла, только убедилась, что он не женился и не изменился!

Мрачная тайна, в которую облеклась Флора при этих словах, остановила бы всякие пальцы, кроме проворных пальчиков, работавших над платками. Они двигались без перерыва, и внимательное личико, наклонившееся над ними, следило за шитьем.

– Не спрашивайте, – продолжила Флора, – люблю ли я его и любит ли он меня, и чем это кончится, и когда за нами следят зоркие глаза, и, может быть, нам придется исчахнуть в разлуке, может быть, не суждено соединиться… ни слова, ни звука, ни взгляда: они могут выдать нас! Нужно быть немым как могила, не удивляйтесь же, если я буду казаться иногда холодной или Артур покажется холодным, есть роковые причины для этого. Довольно, молчание!

Все это Флора высказала с таким страстным неистовством, точно сама верила своим словам. Впрочем, она и действительно верила всему, что напускала на себя.

– Молчание! – повторила Флора. – Теперь я сказала вам все, я доверилась вам. Молчание ради Артура, а я всегда буду вашим другом, милое дитя, и именем Артура прошу вас положиться на меня.

Проворные пальчики отложили работу, и маленькая фигурка поднялась и поцеловала ей руку.

– Как вы похолодели, – сказала Флора, возвращаясь к своей обычной добродушной манере и сильно выигрывая от этого. – Не работайте сегодня, я уверена, что вы нездоровы, я уверена, что вы слишком слабы.

– Я только немножко взволнована вашей добротой и добротой мистера Кленнэма, рекомендовавшего меня той, которую он знал и любил так долго.

– Право, милочка, – сказала Флора, имевшая решительную склонность быть правдивой, когда успевала обдумать свои слова, – пока оставим этот вопрос, и лучше вам отдохнуть немножко.

– У меня всегда было довольно силы, чтобы работать, и я сейчас справлюсь, – возразила Крошка Доррит со слабой улыбкой. – Я только взволнована вашим участием, вот и все. Если бы мне посидеть минутку у окна, я бы сейчас же почувствовала себя лучше.

Флора отворила окно, усадив подле него Крошку Доррит, и благоразумно удалилась на свое прежнее место. День был ветреный, и лицо Крошки Доррит скоро оживилось под влиянием свежего воздуха. Через несколько минут она вернулась к своей корзинке, и ее проворные пальцы забегали так же проворно, как всегда.

Спокойно продолжая свою работу, она спросила у Флоры, сообщил ли ей мистер Кленнэм, где она живет. Получив отрицательный ответ, она сказала, что понимает его деликатность, но чувствует, что он одобрит ее, если она расскажет свою тайну Флоре, и поэтому просит позволения рассказать. Получив позволение, она рассказала в немногих словах историю своей жизни, едва упоминая о себе, распространившись в горячих похвалах отцу, и Флора отнеслась ко всему с участием и нежностью, в которых не было ничего напускного и бессвязного. Когда наступил час обеда, Флора взяла под руку свою новую подругу, повела вниз и представила отцу и мистеру Панксу, которые уже сидели в столовой, (тетка мистера Финчинга обедала на этот раз в своей комнате.) Эти джентльмены встретили ее соответственно своим характерам. Патриарх с благочестивым видом, как будто оказывал неоценимую услугу, заметил, что он рад ее видеть, а мистер Панкс фыркнул в знак приветствия.

В присутствии этих новых лиц она во всяком случае чувствовала себя неловко, тем более что Флора заставила ее съесть лучшие блюда и выпить стакан вина, но ее смущение еще усилилось по милости мистера Панкса. Сначала поведение этого господина внушило ей мысль, не художник ли он, набрасывающий эскизы для картины: так пристально смотрел он на нее и так часто заглядывал в свою записную книжку, но так как он не делал эскиза и толковал исключительно о делах, у нее мелькнуло подозрение, что это один из кредиторов ее отца и в книжке у него записан долг. Его пыхтение выражало негодование и нетерпение, а громкое фырканье казалось требованием уплаты.