Чтение онлайн

В Варежке все считали, что Бабушкина убили Нигвоздята. Комсомольцы следили за их каждым шагом.

Весной, как только солнце высушило соломенные крыши, сгорела ночью изба деда Софрона, Дулёпы. Опытные поджигатели выбрали безветренную ночь, огонь, как от свечи, поднимался кверху, и соседние избы уцелели. Старик со старухой едва успели выскочить из огня.

На другой день Дулёпа пришел к Илье Григорьеву, в Каменку. Вечером, тайком, и со двора постучал. Заговорил, когда остались вдвоем в комнате, и то шепотом.

— Слышь ты… Одна рука в Алешку стреляла и мою избу подпалила! Слухай меня…

Помнит ли Илья, как дед Софрон в день спектакля в клубе Федюню «коммунистом» назвал?.. Так вот, после этого случая Федюня пригрозил ему, Дулёпе. А в тот вечер, как Алексея в окно застрелили, вот что было. Аришка-то, вдова, через проулок от Дулёпы живет; он спать ложился, когда она в окно постучала, спрашивает: «Дедушка, сколько на твоих часах время?» Он ей ответил, — половина одиннадцатого было.

— А потом, слышу, показала на суде Арина, быдто Семен к ней в тот вечер пришел в девять часов. А он быдто и сам до утра не знал, что в десять Бабушкина убили. И Аришка, дескать, не знала. Смекаешь?.. Коли они оба не знали, в каком часу, где и кого убили, на кой им ляд понадобилось в пол-одиннадцатого ночью часы сверять? А может, и часы-то у нее до пол-одиннадцатого стояли?

— Дед! — вскричал Илюша в сердцах. — Что ж ты нам тогда об этом не сказал?

Пальцы у старика дрожали, когда он крестил ими свой лоб.

— Боялся я, милый мой, за себя и за старуху… Видать, грешен я перед господом богом, вот и наказал он меня. Сожгли, воры окаянные! Оставили нищими на старости, без избы… Ты погоди, я тебе еще не все выговорил. Как-то на улице Федюня стоял и еще мужики; кто-то и скажи: «Не пожалела Аришка своей вдовьей чести, спасла Семку от расстрела!» А я тут возьми да и ляпни: «Душа-то, она кривая». Федюня на меня как взглянет! Аж я перекрестился со страху, от греха ушел от него поскорей. Знать, меня бес тогда за язык дернул!

— Постой, при чем тут Федюня? Какое дело ему до Семки с Аришкой?

— Что, ты не знаешь? Он же их коновод! Нигвоздята коней крадут, уж который год их никак поймать не могут. У моего племянника, советского партизана Пашки, летось такую кобылу свели — загляденье! Гладкая, из конского запаса получил, когда бедноте раздавали при демобилизации армии. Вот так же, вечера два подряд вокруг его двора оба Нигвозденка увивались, а когда и как словчили конюшню отпереть — никто не знает. Схоронили где-то лошадь, и через неделю из Пачелмы дошел слух: Федюня погрузил ее там до Москвы с документами, как в Головинщине быдто купленную. И перекрашенных-то лошадей, и каких он только не сбывал! Да ить все об том одни разговоры. Знамо, глас народа — глас божий, люди зря не скажут… Да что говорить, спроси любого в Варежке, все знают, а показание подписать — нет никого! Боятся. Вот про то я тебе и говорил. Гляди — сожгли меня, старого дурака, Дулёпу, за мой треклятый язык!

— Подай заявление в комитет крестьянской взаимопомощи, они тебе помогут избу выстроить. А сейчас ты показание дашь?

— Сейчас!.. — Старик повздыхал и взглянул, не подслушивает ли их кто под окном. — Сейчас-то дам, затем пришел… А вот что со мной потом будет? Вчерась сожгли, завтра самого прикончат?

— Никто про твое показание не узнает. Нам бы только Нигвоздят словить, а тогда свидетели на них без тебя найдутся.

— Где ж ты их теперь словишь, ежели они за день до моего пожара из Варежки выехали?

— Куда?

— Говорят, в Иркутск на заработки.

— В Иркутск?

— Кто ж их знает? И соврут, недорого возьмут.

— Оба брата выехали?

— И еще те двое, которых вместе с ними судили.

— А Федюня тут остался?

— Тут. Фомич — энтот зимой из нашей потребиловки уволился. Говорят, в Ташкент подался.

— Ну, ты, дедушка, если за Федюней что заметишь, нам теперь потихоньку сообщай. В Каменку можешь не ходить, передавай в Варежке Тимоше Нагорнову, мы от него узнаем. А к коммунистам ты Федюню-вора зря тогда приравнял, дед!

— Не мог я тебе прямо сказать, как он, значит, с чужой собственностью обращается…

— А надо было прямо сказать. Слушай-ка, чего это ты про Фомича вспомнил? Аль он с этими бандюгами путался?

Софрон развел руками:

— Болтали в селе, что Бабушкин про него в газете написал, а улепетнул Фомич из Варежки сразу, как Бабушкина убили. Опять же и Федюня вокруг него увивался. Знамо дело, денежки у Фомича водились… Да ведь не пойман — не вор.

Месяца два о Нигвоздятах в Варежке не было ни слуху ни духу.

Комсомольская организация в Каменке в те времена каждое лето объявлялась мобилизованной на борьбу с бандитизмом, да и не в одной Каменке. Годом или двумя раньше проводились даже губернские военные учения с участием уездных отрядов. Во время одного из таких учений отличился, заработав себе выговор, не кто иной, как Илюша Григорьев. Вложив в свой пулемет ленту заряженных патронов, он обратил своих условных «противников» в бегство очередью настоящих, не условных пуль, неожиданно запевших над их головами.

В Нижне-Ломовском уезде этим летом то тут, то там продолжались разбои, грабежи и убийства советских работников. Шайка вооруженных бандитов остановила скорый поезд, ограбила десятки пассажиров, нескольких застрелила.

Примерно в те дни в Каменку к Илье Григорьеву пришел, запыхавшись, Тимоша Нагорнов: дед Дулёпа, который со своей старухой переселился к соседям, пока комитет взаимопомощи отстраивает ему избу, сказал Нагорнову, что этой ночью Семен Нигвоздёв был в Варежке.

Божится старик, что не обознался, хоть ночь и была темная. Дед по нужде вышел за сарай и видел, как вдова Аришка провела Семку в свой выход (землянку), на задах ее двора, и там с ним заперлась. Слышно было, как задвижка щелкнула. Дулёпа хотел было тут же, ночью, пойти сказать Тимошке, да решил выследить, не появится ли с Семеном кто из его дружков, поэтому засел в сарае и доглядывал сквозь плетень, в щелку. Не пришел никто. Под утро Арина выпустила Семена из выхода, и он ушел в сторону леса.

— Пойдем на станцию, — сказал Илюша. — Там сейчас уполномоченный из Москвы.

На станции в тупичке стоял отцепленный от поезда красный вагон-теплушка. Сидевший на висячей ступеньке красноармеец, с наганом в кобуре у пояса, узнав Илюшу, посторонился, и комсомольцы влезли в наполовину отодвинутую дверь. В одном углу теплушки лежали, прикрытые брезентом, разные предметы — ящики, бочки, сложенные на день койки-раскладушки, куча винтовок, пулемет. В другом углу сидел на табурете, в черной кожаной куртке и высоких сапогах, румяный молодой парень и при скудном свете, падавшем из прорезанного в стене маленького квадратного оконца, записывал что-то в тетрадь карандашом, скосив голову и прикусив кончик языка.