Круг
Шрифт:
— Разойтись! Стрелять буду!
Все разошлись, повесив головы.
Рассказ дежурного камнем лег на сердце каждого.
Все знали: время такое — могут и повесить…
Студент сидел, качал свою раненую руку. Все молчали. Наконец, низкорослый рыжебородый крестьянин высказал то, что, наверное, думал каждый:
— Не нашли бы книгу, ничего бы и не было…
— Верно! — поддержал его другой.
— Из-за одного человека вся камера на смерть пойдет, — сказал третий.
И тут заговорили все разом, поднялся невообразимый гам:
— Унуров виноват!
— Нет, студент! Эго он непочтительно заговорил с надзирателем. Отсюда все и пошло.
— Оба они виноваты!
— Я не согласен из-за них свою голову в петлю совать!
— Никто не согласен.
— Верно, верно!
— Унуров виноват, пусть с него опрашивают. А мы не при чем.
— Так и скажем надзирателю!
— Вот дурак! Да разве надзирателю надо говорить! Надо прокурора просить!
— Вызвать прокурора!
— Так и скажем: не хотим ни за что ни про что помирать!
— Верно! Верно!
Открылся глазок:
— Кончай шуметь!
Рыжебородый быстро подошел к двери:
— Прокурора просим. Прокурора!
В отверстии показался револьвер:
— Вот вам прокурор!
Никто теперь не разговаривал ни с Эбатом, ни со студентом, все косились на них и шептались промеж себя.
Наконец студент не выдержал, спросил:
— Вы, бородачи, считаете себя политическими?
Все молча на него уставились.
Унур Эбат взглянул на исхудалое лито студента, его лихорадочно блестевшие глаза и встал рядом с ним.
Один крестьянин сказал:
— Знамо, политические.
— Не подходит вам такое высокое звание, — студент махнул рукой. — Даже уголовники не поступают так, как собираетесь поступить вы.
Тут все накинулись на студента:
— Нас «сознательностью» не охмуришь больше!
— Вместе с собой всех нас погубить хотите!
— Не выйдет!
— Вы двое виноваты, двое и отвечайте!
Студент слегка шевельнул простреленной рукой, скрипнул зубами от боли, проговорил:
— Вот дураки-то! Кому нужны ваши темные головы? Поймите, мы с Эбатом сами будем отвечать за себя и сваливать вину на вас не станем, Так что вам незачем просить начальство.
— Ого-о! — зашумели все.
Один сказал:
— Вы, главное, скажите, что остальные, мол, не виноваты.
— Эх вы, зайцы трусливые! — студент посмотрел на них с презрением. — Да начальство само видит, что вы готовы терпеть любые издевательства. Не будет оно вас обвинять в бунте.
— Так ведь дежурный сам слышал, что нам всем могилу готовят.
— А вы и поверили?
— Тут всему поверишь, — угрюмо ответил рыжебородый, но в его тоне слышалось смущение.
— Ты, дяденька, который раз в тюрьме сидишь? — спросил студент успокаиваясь и более мягко.
— Первый раз, и они все — первый, — рыжебородый показал на стоявших рядом мужиков.
— За что же вас посадили?
— Помещичью землю пахали…
— Выходит, когда пахал, самого царя не боялся, а тут испугался какого-то навозного червя-надзирателя?
— В тюрьме надзиратель главнее царя, — возразил мужик.
— В тюрьме надо так: даже если руки-ноги в цепи закуют, не теряй облик человеческий, не склоняя головы перед тюремщиками. Тогда ты действительно можешь называть себя политическим!
Студент еще долго беседовал с бородачами, пока рыжебородый не сказал, тяжело вздохнув:
— Так ты, браток, все-таки скажи начальству: на надзирателя, мол, не всей камерой бросились, а только двое. Ладно?
Студент чуть было снова не рассердился, но понял, что это бесполезно и лишь сказал:
— Об этом можешь не беспокоиться: я никогда не лгу!
— Ну, спасибо, оказывается, у тебя доброе сердце, — мужик низко поклонился студенту, за ним поклонились и остальные.
Студент еле сдерживался, чтобы не рассмеяться.
Вечером, в неурочный час, вдруг заскрипела железная дверь. Все вздрогнули, в ожидании чего-то недоброго смотрели на нее.
Но страхи оказались напрасными: арестантов просто вывели на прогулку. Обычно арестанты шли на прогулку без особой охоты: что за радость ходить в течение пятнадцати минут в затылок друг другу да слушать грубые о-крики надзирателя? Теперь же эти пятнадцать минут прогулки показались им чрезвычайно дорогим подарком. Три дня, как они не бывали на воздухе. Поэтому даже учитель-чуваш пошел вместе со всеми на тюремный двор.
Унур Эбат хотел было поддержать его под руку, чтобы ему было легче идти, но тот сказал:
— Не надо, увидят, еще погонят обратно, а уж очень хочется глотнуть свежего воздуха.
Унур Эбат отпустил его руку, но всю прогулку не спускал с учителя глаз, готовый в любую минуту прийти к нему на помощь.
На другой день Унуру Эбату, студенту и учителю-чувашу было объявлено, что их отправляют на поселение.
До самого вечера, пока не стемнело, они латали одежонку, студент и учитель писали письма родным.
Перед отправкой на этап студенту разрешили свидание с матерью.
В камеру он вернулся с узлом: мать принесла ему на дорогу кое-какую еду, тужурку, белье и полотенце.
— Кушайте, товарищи! — угощал студент сокамерников.
Те не заставили себя упрашивать; все изголодались по домашней пище и с удовольствием ели мясные пирожки, хрустели сахаром.
— Унуров Эбат, выходи! — вдруг раздалось у двери, и она с грохотом распахнулась.
Эбату показалось, что его ударили по голове.