Чтение онлайн

— Все, Напалков, хватит с меня. Теперь объясни, что это?

— Все-то вам охота знать, Иван Васильевич. А надо ли? Как говорят, многие знания — много печали.

— И все же?

— Так, пустяк. Если включить прибор в телефонную сеть, он определит, не висят ли посторонние уши на вашем проводе. Сигнализирует, если подслушивание начнется во время разговора.

Рыжов пригладил волосы на затылке.

— Виктор Сергеевич, а вам не кажется, что сюда надо пригласить сотрудника службы государственной безопасности? Не дом, а шпионское гнездо.

— Как вам угодно, господа, — первая растерянность Гуляева прошла, и он впал в безразличие, которое следует за сильным испугом. — Приглашайте кого угодно. Надевайте на меня наручники.

Рыжов прошел в спальню, походил по ней. Остановился возле широкой деревянной кровати, застеленной рыжим покрывалом с длинным ворсом. На журнальном столике у изголовья кровати стояла настольная лампа с розовым шелковым абажуром. Под лампой, в золоченой оправе, — портрет женщины.

Рыжов взял рамочку в руки. С фотографии с надменным прищуром на него смотрела Лайонелла Калиновская — красивая, холодная, властная…

С рамочкой в руке Рыжов подошел к Гуляеву.

— Кто это?

— Какая вам разница? — ответ прозвучал раздраженно и дерзко. — Почему я должен представлять вам своих знакомых? Если я виновен, то за все отвечу сам.

— Вполне возможно, что эта дама ваша соучастница.

— Нет! Она ни в чем не замешана! Она светлая и святая! — Голос Гуляева дрогнул. — Мученица…

— Мученица — определение эмоциональное, Виктор Сергеевич. Все мы по-своему мученики. Меня интересует другое…

Гуляев прикрыл глаза ладонью, словно собирался скрыть слезы.

— Может, не будемтрогать ее?

Осененный внезапной догадкой, Рыжов спросил:

— Вы ее любите?

Гуляев отвел руки от лица, взглянул на Рыжова скорбными глазами.

— Это плохо?

— Наоборот.

— Тогда скажу: мы оба любим друг друга…

— Тем более придется ее допросить.

— Ради Бога! Она ни в чем не замешана! Ни в чем! Виноват только я. И сделаю чистосердечное признание…

В белизне знойного неба над станицей Камышевской стояло жаркое солнце. По пыльному асфальту вдоль порядка частных домов, отгороженных от проезжей части рядами чахлых деревьев, в сторону местного кладбища двигалась похоронная процессия. В кузове серой «газели» с откинутыми бортами стоял гроб, обитый дешевым голубым ситцем. Сзади машины шли два милиционера с автоматами. За ними оркестр — три трубача, кларнетист и барабанщик с большим барабаном. Музыка играла нечто унылое, а уханье барабана разносилось над станицей глухими взрывами, пугая голубей и ворон.

За оркестром двигалась небольшая процессия — человек семь-восемь. Из областного центра проводить в последний путь погибшего на посту милиционера Денисова прибыл заместитель начальника отдела борьбы с организованной преступностью майор Карпухин. Его из Придонска своим приказом выгнал сюда начальник Управления внутренних дел полковник Кольцов. Майор шел рядом с матерью и старшим братом погибшего с видом не столько скорбным, сколько раздраженным. И на это у него имелись веские причины. Если похороны затянутся, то он мог опоздать на свидание с новой любовницей, которая ждала его в городе. О встрече — первой и желанной — они договорились еще вчера вечером, а выехать в Камышевскую полковник приказал только утром. Предупредить подругу о крутом изменении обстоятельств Карпухин не сумел и теперь клял в душе все: и службу, и убийц, и право начальников посылать подчиненных куда угодно. Терять очередную новую подругу ему совсем не хотелось: хороша баба, ой, хороша!

В последнем ряду шел Катрич. На похороны рвался и Жора Лекарев, но Артем не разрешил ему ехать в Камышевскую.

— Тебе, — сказал он брату, — незачем отсвечивать на людях. Пока не готов драться, не подставлялся.

— Я очень уважал Денисова…

— Я тоже.

Катрич не лицемерил. Денисов заслуживал хорошего отношения.

В милицию Виктор пришел из армии. Отслужил срок в Таджикистане на пограничном посту Кара-Су. Побывал под огнем «вовчиков» — бойцов мусульманского движения ваххабитов. Сам стрелял. Попадал в кого или нет — его не интересовало, хотя целился он всякий раз на совесть. Знать, что ты кого-то убил, и носить в себе это знание до конца жизни — дело не самое радостное.

Домой Денисов вернулся, сохранив чувство собственного достоинства, чести и, главное, не растеряв совесть. Он так и не научился брать взятки, а тем более вымогать их. Работая в паре с Лекаревым, Денисов однажды поздним вечером задержал подозрительного кавказца. Документы на имя гражданина России Бакрадзе подозрений не вызывали. И все же Денисов предложил грузину открыть кейс, который он крепко держал в руке. Упорство, с которым задержанный отнекивался, стараясь избежать обыска, заставило милиционеров прибегнуть к силе. В чемоданчике лежали два пистолета «вальтер» с глушителями и пять миллионов рублей в пятидесятитысячных купюрах.

— Ребята, — предложил Бакрадзе, — возьмите половину денег. Возьмите пистолеты. Начальству скажете: оружие нашли. Меня отпустите.

Денисов на сделку не пошел. Задержанного доставили в отделение. Им занимался сам начальник. Уже к середине следующего дня грузин отбыл восвояси. Без чемоданчика. Куда делось оружие и пять миллионов рублей, Денисову установить не удалось. Зато он стал посмешищем для сослуживцев: такие деньги не удержал в руках!

Со временем Денисова стали побаиваться и сторониться не только уголовники, но и свои. Началось это после того, как Денисов на общем собрании личного состава осудил сержанта Павлова, который жестоко отлупил задержанного мальчишку. Сторонники кулачного права в милиции восприняли выступление Денисова как посягательство на добрые милицейские традиции. Тех, кто против круговой поруки, не любят в своей среде ни уголовники, ни блюстители порядка.

В отдаленном углу кладбища, окруженного пирамидальными тополями, могильщики выдолбили в сухой глине глубокую яму. Рядом, прислоненный к железной ограде чужой могилы, стоял сварной металлический крест с прямоугольной пластиной посередине — для фотографии. Все предельно просто, бесхитростно и, главное, — предельно дешево.

Катрич с горечью подумал, что нынче от денег зависит все — и жизнь, и похороны. Впрочем, чему удивляться? Социальная лестница, на ступенях которой людям удается обосноваться в течение жизни, в России без труда позволяет угадать, где кого похоронят.

Современный россиянин, проходя по Красной площади в Москве, не может объяснить, чем знамениты большинство людей, урны с прахом которых замурованы в Кремлевскую стену. Маршал Жуков, космонавт Гагарин, академик Королев — это еще понятно. Но спросите, чем был знаменит товарищ Андрей Андреев, Матвей Шкирятов, Михаил Шверник? Вряд ли их нужно знать и тем более вспоминать на сон грядущий.

Самое удивительное, что многое зависит от момента, в который человеку сановному выпадает возможность умереть. Дал бы дуба палач Лаврентий Берия в сорок девятом году, при жизни вождя и учителя Иосифа Сталина, лежать бы ему под Кремлёвской стеной при мраморном памятнике. А вот задержался Лаврентий, пережил удобные сроки, и ищи теперь, где его прах рассыпан.