Кто скажет нам, Эвидаттэ?..
Шрифт:
В кабинете, лишенном окон, но залитым ярким дневным светом, они уселись в удобные кресла, и Когга продолжал:
— Уже сейчас можно утверждать, что речь Атта членораздельна. К этому выводу пришли специалисты по фонетике, изучившие звукозапись беседы главного врача с больным. Его поступки, может быть, странны, не спорю, но не лишены логики, и эта логика доступна нам. Нам удалось даже выяснить его «новое» имя — «ихтийологг». О, уверяю вас, можно было бы найти много косвенных доказательств того, что Атта, потеряв свой рассудок, заменил его рассудком иного существа. Существа, отличного от нас, но имеющего общую с нами природу…
— Иначе и быть не могло! — заметил Эвидаттэ, пристально разглядывая потолок, льющий ровный голубоватый свет. — Если можно воссоздать сознание, то это должно быть сознание, близкое к нашему, хотя и отличающееся как по совокупности знаний, так и по их качествам. Если я только верно понял гипотезу Атта…
— К сожалению, мы лишены возможности воспроизвести во всех деталях образ мышления «нового» Атта — работы по психозаписи еще только начаты, методы несовершенны. Но он идет нам навстречу! Его рисунки необычайно занимательны. Взгляните…
— О! — Эвидаттэ с изумлением поднял плечи, перебирая в голубоватых пальцах изрисованные квадратики плотной бумаги. — Какие удивительные существа! Неужели это внешность носителя мысли в представлениях «нового» Атта?
— Вряд ли! — Директор Института возбужденно прошелся по кабинету.
— В высшей степени сомнительно, ибо «новый» Атта не потерял способности управлять своими органами. Я думаю, «новый» Атта не может сильно отличаться от «старого» ни внешностью, ни мышлением. Образ носителя мыслей во Вселенной един! Вспомните раскопки в Лунной пропасти в горах Ста — останки разбившегося чужого звездолета и останки экипажа. Наши механизмы отличаются больше, чем наши тела и наш мозг; все мы — Носители Мысли… А теперь, если удастся развить работы Атта, то и Творцы Мысли!
— Но это?.. — начал Эвидаттэ, с веселым любопытством следя за разволновавшимся коллегой, и тряхнул пачкой рисунков.
— Это? — Когга засмеялся. — Атта называет это «рыбба». Чудовища его мира. Что-нибудь вроде наших куффу…
Эвидаттэ кивнул согласно и углубился в изучение рисунков. Наступила тишина. Когга успокоился, присел за свой огромный стол и включил телевизионный экран. Потом сказал, прикрыв рукой микрофон, не отрывая глаз от сосредоточенных лиц своих товарищей, склонившихся за работой на экране:
— Атта поправится. Вернется к работе. Мы изучим набранный материал. Многое поймем из того, что он сейчас говорит. Узнаем, что такое «рыбба»… Но кто скажет нам, существует ли объективно во Вселенной носитель мысли по имени «ихтийологг», чье мышление создал труд Атта? И должен ли он обязательно существовать? Может быть, это — бред? Стройный, логичный, внутренне обоснованный бред. Кто скажет это нам, мой Эвидаттэ?..
…А в это время Сергей Сергеевич Комлин, «новый» Атта, вполне освоившись с обстановкой, сидел за столом напротив бледно-голубого человека и втолковывал ему, что такое «автобус», и как это слово звучит по-английски. Он только что вспомнил, что знает английский язык.