Кучер
Шрифт:
Коновалов стоит и с презрением смотрит на Черненко и президиум. Кругом поразительная тишина.
– Но, но, но, - прерывает тишину начальник заставы.
– О чем говорите боец Коновалов. В ваших товарищей стреляли, они подвергались опасности, а вы здесь пытаетесь утверждать, что боя не было. Ваша агитация уже мне поперек горла. Я ставлю вопрос так. До коле мы будем терпеть недисциплинированных и разболтанных бойцов пограничников. И этот вопрос я выношу перед вами, мои боевые товарищи.
И тут поднялся казак Нечувайло, присланный ОГПУ в отряд за неуемную жестокость над заключенными в лагерях.
– Я тут хочу сказать. Говно, ежели на земле, всегда воняет и чтоб не воняло его надо закопать. Коновал и его дружок Петров все время мутят здесь воду. Подумаешь... грамотные очень. А я вот, пулю чуть не получил, от этих вот, которых Коновал выгораживает. Во, смотрите.
Нечувайло оттопыривает пальцами галифе и все видят сквозную дырку.
– Вот я и говорю, - продолжает лихой казак.
– Не должен он быть в нашем отряде и наше отделение просит убрать его с погранзаставы. А что касается Кучера, извиняюсь, бойца Черненко, то он во, мужик. Так их сволочей и надо...
И тут началось. Все стали орать на Лешку, рикошетом матюги понеслись и в мою сторону.
– Стоп, - орет Комаров.
– Все ясно. Вот что значит политическое сознание масс. По поводу вас, Коновалов, я приму решение, а как в отношении бойца Черненко?
– Принять, - заревела основная масса отряда.
– Хорошо. Товарищ Черненко поздравляем с принятие в кандидаты нашей партии. Да здравствует наша Советская Власть. Да здравствует великий Сталин.
Все заорали, вскочили и... собрание закончилось.
Через день на заставу приехал уполномоченный ОГПУ. В канцелярию вызвали Коновалова и в течении трех часов допрашивали там. Лешка вышел бледный как смерть.
– Тебя вызывают.
– Меня?
– Тебя.
– Как там?
– Погано.
Уполномоченный сидел за столом начальника.
– Садитесь, Петров, - кивнул он мне на стул.
– У меня мало времени, поэтому расскажите мне все...
Он молчит, молчу и я.
– Ты что, глухой? Я прошу рассказать все о том, как вы здесь с Коноваловым проводили контр революционную деятельность...
– Чего то я не помню такого.
– За что избил Черненко?
– По приказу командира отряда.
– Врешь. Ты его ненавидишь, а самое поганое, что вот и своего командира к этому делу притянул.
– Мне перед всем отрядом командир приказал, - упрямо тяну я.
– Коммунист Черненко показал, что ты даже на занятиях с бойцами отряда пренебрежительно отзывались о коллективизации и деятельности нашей партии.
– Значит я его плохо учил, что даже здесь он ничего не понял.
– Что это значит?
– Черненко безграмотный как... индюк. Хоть я и натаскивал его основам русского языка, но при его склонности путать падежи, любой следователь может понять черт знает что.
– Ты не умничай, ишь падежи вспомнил, мало того, здесь передо мной уже вываляли в грязи двух самых лучших людей заставы. Ты сам мразь, пошел вон.
Лешка в этот же день уехал с уполномоченным в центр.
Кучер головокружительно ползет вверх по служебной лесенке. Будучи кандидатом в члены партии, он уже становиться парторгом заставы. Ему выделили домик и здесь закипела "жизнь". Костя готовился. Готовился к собраниям, докладам, отчетам. Его дикая трудоспособность позволила изменить не только речь, но и сделала системность в докладах и выступлениях. Теперь он шпарил цитатами на любой вопрос. Я даже представлял его этаким монстром с изумительной памятью, голова которого набитом нескончаемыми цитатами и изречениями из великих, мелких вождей и передовиц газет.
Черненко заметили. Его отчеты посланные на "верх", получали благосклонные оценки.
А мы по прежнему воюем против диких племен, откочевок и еще...
В этот день нас подняли по тревоге и мы помчались в чуджинское предгорье, устраивать очередную засаду.
Лошадей увели за небольшую возвышенность и мы залегли на горячей каменистой земле. Прошел час, я даже задремал от этой звенящей тишины. Вдруг раздался шум, скрип телег, шарканье ног, цокот копыт и разговор. Высовываюсь из-за камня и по национальным костюмам определил, что идут дунгане. Грязные, оборванные, в основном пешком, мало у кого есть тощая лошаденка, которая тащит телегу со скудным скарбом и больными детьми, дунганская беднота удирала за границу, спасаясь от голода, устроенного Голощекиным в Казахстане. На дорогу вышел начальник заставы.
– Эй, стой, - закричал он первым оборванцам.
Вал людей накатился на Комарова и послушно затих. Сзади прибывали все новые и новые мужчины, женщины и дети, они подходили и обречено замерли.
– Дунгане, - начал Комаров, - вы подданные Советской республики и как ее граждане должны жить с порядками и законами нашей страны. Дальше граница и она должна быть закрыта для всех, кто не имеет права ее переходить. Давайте решим миром. Отправляйтесь обратно, там на новых местах вы будете строить новую жизнь...
– Пропусти, начальник, - вразнобой на исковерканном русском, заныла и заголосила толпа.
– Сзади голодно, холод, дети умирают, мы умираем.
– Нет, не пропущу. Отправляйтесь назад.
Нищие дунгане обречено застыли и никто не пошевелился.
– Если сейчас не уйдете, я прикажу стрелять...
Но никто не шелохнулся. По прежнему мертвая тишина.
– Хрен с вами, подыхайте.
Начальник отошел за цепь.
– Внимание. Огонь.
Загрохотали выстрелы и исправно заработал пулемет новоявленного парторга заставы. Я поразился как умирали эти люди. Они стояли под расстрелом, неподвижные и молчаливые. Никто не побежал назад, не упал на землю, не спрятался за камнями и повозками, ни дети, ни взрослые, даже лошаденки, не дернувшись приняли свою смерть. А пулемет все работал и работал...
Я вскочил.
– Ребята, опомнитесь, - попытался повернуться лицом к цепи и тут же что то ударило меня в бок.
Мне показалось, что дьявольски улыбнулся казак Нечувайло, переведя ствол винтовки в другую сторону. Перед глазами стало все меркнуть и я повалился к земле.
Фельдшер на заставе, только оказал первую помощь, заткнув рану ватой и перемотав желтыми бинтами живот, он отказавшись вытаскивать пулю.
– Тебя, голуба душа, нужно отправлять в центральную больницу, я здесь бессилен что либо делать.