Чтение онлайн

— Юити, я страшно рада, что ты наконец расслабился и способен откровенно беседовать со мной. Я почти горжусь этим.

— Что это значит? Ты выражаешься так, словно это перевод с английского. — На лице Юити, освещенном лампой, появилась улыбка. Его плечи подрагивали под темно-синим свитером.

— Что?.. У меня… — начала я, но не закончила фразы. Я просто взмолилась, чтобы ясное впечатление при воспоминании о том, как мы сидели друг против друга и пили вкусный горячий чай в этом светлом, теплом месте, хотя бы чуточку помогло ему спастись.

Слишком откровенные слова несколько приглушают серьезность. Когда мы вышли из чайной, над нами было густо-синее небо и начало холодать.

Когда мы подошли к машине, он, как всегда, открыл дверь и, посадив меня, занял место водителя.

Машина тронулась, и я сказала:

— Очень немногие мужчины отворяют дверь для женщины. Это здорово!

— Так меня воспитала Эрико! — рассмеялся Юити. — Если бы я не делал это для нее, она рассердилась бы и не села в машину.

— Хотя она была мужчиной! — рассмеялась я.

— Да, да, хотя она была мужчиной…

Опустилась пелена молчания.

Уже была ночь. Остановившись перед светофором, мы наблюдали, как перед ветровым стеклом проходят люди: клерки, конторские дамы, молодые и старые. При свете фонарей все они выглядели красивыми. Тонущие в молчаливом ночном холоде, закутанные в свитера и плащи, все стремились отыскать какое-нибудь теплое место.

И тут я подумала, что Юити точно так же открывал дверь для той девушки, и сразу почему-то пристяжной ремень начал мне жать. С удивлением я поняла, что это и есть ревность. Так дети, впервые испытав боль, начинают понимать, что это такое. После того как Эрико не стало, мы вдвоем плыли в этом темном космосе, продолжали мчаться по реке света, приближаясь к какой-то критической точке.

Я все поняла. Я поняла это по цвету неба, по форме луны, по темноте ночного неба, под которым мы ехали. Мерцали огни зданий и уличных фонарей. Машина остановилась перед моим домом.

— Я буду ждать тебя, Микагэ, в надежде, что ты мне что-нибудь принесешь, — сказал Юити.

Теперь ему предстояло одному возвращаться домой. Потом он сразу начнет поливать растения.

— Наверное, пирог с угрем, — рассмеялась я.

Свет уличных фонарей скользил по лицу Юити.

— Пирог с угрем? Ты и сама можешь купить это в любом киоске на токийском вокзале.

— Ну… тогда, может быть, чай?

— Мм… а как насчет овощей, маринованных в горчице?

— Что? Я их не выношу! А тебе они нравятся?

— Только когда внутри есть рыбья икра.

— Я куплю это для тебя, — сказала я с улыбкой, открывая дверцу автомобиля.

В теплую машину вдруг ворвался холодный ветер.

— Холодно! — воскликнула я. — Холодно, Юити, холодно, холодно! — Я уткнулась лицом в руку Юити и крепко к ней прижалась. Его свитер с запахом опавших листьев был теплым.

— В Идзу наверняка будет теплее, — почти автоматически сказал Юити, а я продолжала прижиматься лицом к его руке.

— Ты туда едешь надолго? — спросил Юити, и голос его доносился прямо из-под его руки.

— Четыре дня и три ночи, — ответила я, отстраняясь от него.

— Я надеюсь, что ты вернешься в более хорошем настроении. В таком случае, не сходить ли нам в кафе? — сказал Юити, глядя на меня и смеясь.

— Ага, — сказала я, выходя из машины, и помахала ему рукой.

«Не все сегодня было таким уж неприятным», — подумала я, провожая взглядом удаляющуюся машину. Никто не может решить, кто выиграл, а кто проиграл: он или я? Кто из нас находится в более благоприятном положении. Никому не известен счет нашего поединка. Для этого нет стандартов в этом мире, в такую холодную ночь. Лично я не имела ни малейшего представления.

Я вспомнила Эрико, и меня охватила ужасная печаль.

Однажды она рассказала мне, что из многочисленных растений у нее на окне первым был ананас.

— Это было в разгар зимы, — сказала Эрико. — Тогда я еще была мужчиной, Микагэ. Я была красивым мужчиной, хотя глаза у меня были разного цвета, а нос более плоским. Еще до пластической операции. Я и сама не помню, как тогда выглядела.

Был слегка прохладный летний вечер. Юити в тот день не ночевал дома. Эрико принесла подаренные кем-то из гостей пампушки с мясом. Как обычно, я делала заметки, просматривая снятую накануне видеозапись урока кулинарии. Синее рассветное небо медленно начинало бледнеть на востоке.

— Не съесть ли нам эти мясные пампушки? — обратилась ко мне Эрико, включив микроволновку и заваривая жасминовый чай, после чего рассказала мне следующую историю.

Я немного удивилась и решила, что она собирается поведать мне о каких-то неприятностях в заведении, и полусонная слушала ее. Я воспринимала ее голос почти как во сне.

— Это было давно. Мать Юити умирала, а я еще не была такой, как сейчас, я еще была мужчиной, а она была моей женой, родившей мне сына. У нее был рак. Ее состояние ухудшалось с каждым днем. Но поскольку мы сильно любили друг друга, я оставляла Юити с соседями и каждый день навещала жену в больнице. Тогда я работала в фирме, и поэтому проводила с ней все время до и после работы. По воскресеньям я приводила с собой Юити, но он был слишком маленьким, чтобы что-то понимать. Тогда для меня все до последних мелочей отождествлялось с отчаянием. Каждый день представлялся мне черным. Тогда я еще этого не понимала, но жена находилась в еще более черном мире.

Эрико потупилась, словно рассказывала о чем-то очень неприятном. На фоне синего неба она выглядела удивительно красивой.

«Мне хотелось бы, чтобы в больнице было что-то живое», — сказала однажды жена. Живое — значит, связанное с солнцем… Растение. Нужно растение… Ей не составило труда убедить меня, чтобы я купила растение в очень большом горшке, не требующее особого ухода. Порадовавшись, что могу сделать жене что-то приятное, я бросился в цветочный магазин. Поскольку тогда я была типичным мужчиной, то не могла отличить бенджамин от сенполии. Только не кактус, решила я, и потому купила ананас. На нем был маленький плод, и я без труда поняла, что это такое. Когда я принесла его в палату, жена очень обрадовалась и долго меня благодарила.

Болезнь все больше приближала ее к смерти. За три дня до того, как жена впала в кому, она вдруг спросила, когда я уже собиралась уходить: «А ты не заберешь ананас домой?» Внешне она выглядела не намного хуже, чем обычно, и, разумеется, ей не говорили, что у нее рак, но это было вроде последнего желания. Я очень удивилась и сказала: «Он же не засыхает, и тебе хотелось, чтобы он стоял здесь?» Однако жена со слезами умоляла меня унести это солнцелюбивое южное растение, пока в него еще не проникли испарения смерти. У меня не было иного выхода, кроме как унести его.