Куколка
Шрифт:
— Представляю, — Антоний внезапно подошел к столу и вложил в ячейку приёма инфокристалл. — Откровенность за откровенность, профессор. Вот запись малого триумфа на Квинтилисе. Триумфатор — гард-легат Гай Октавиан Тумидус, кавалер ордена Цепи. Он получил триумф от сената и императора.
— За что?
— За высадку на Малой Туле. Подробности вам знать ни к чему.
Коммуникатор булькнул по-птичьи. В микро-сфере появилось лицо — не черное, а темно-абрикосовое. Узкий нос с плоской переносицей, шрамы на щеках, белки глаз залиты желтизной. В отличие от гориллы-профессора, абонент напоминал ящерицу. Специалист-антрополог отметил бы, что Мваунгве — чистокровный нголо с Китты, а человек в сфере — овакуруа с Мондонга.
Экстренный вызов: заместитель главврача, куратор хосписа «Лагуна», владел кодами срочного доступа.
— Абуэло нганга! — ящерица назвала гориллу не по имени, а по ученой степени. — Я подготовил все необходимые материалы по Красавчику. Сегодня надо дать ответ…
— Позже! — рявкнул Мваунгве. — Я занят!
Лицо в сфере моргнуло и исчезло.
— Вы говорили о малом триумфе, баас Гракх? — как ни в чем не бывало, напомнил профессор.
— Да. Даю запись.
На свободном участке столешницы, сменив изображение пациентки, возник фрагмент городской площади. По ней колоннами маршировали гвардейцы в парадной форме десантников. Темно-синие брюки, белые кителя, тяжелые «Пульсары» в открытых кобурах. Береты набекрень, золоченые шнуры горят на солнце. Ордена, медали, знаки отличия — «За благородство помыслов», «Ветеран гвардии», «За заслуги в обеспечении национальной безопасности»…
В центре двигался открытый мобиль, где стоял во весь рост бравый легат. Бритую наголо голову вместо фуражки украшал венок из лавра. На заднем сиденьи разместился человек в цивильном костюме, серый и неприметный. Привстав, он что-то шептал триумфатору в ухо.
— Стойте!!!
Вопля не услышал никто. Ехал мобиль, стоял легат, десантура «рубила шаг». Профессор Мваунгве и Антоний Гракх следили за записью триумфа. Но над происходящим, запихивая его в «волшебный ящик», как повариха толкает в кадушку сбежавшее тесто, взмыл Лючано Борготта по прозвищу Тарталья — вспоминая себя, обретая личность.
Это стоило колоссального труда.
Если поначалу он сохранял волю, путешествуя во времени и пространстве, достраивая события на основе действий знакомых людей, то в последних случаях он терялся, словно ребенок — в дремучем лесу. Позже, возвращаясь в реальность, он помнил все до мельчайших подробностей. Но сам момент поиска…
Как огрызок флуктуации растворялся в нем, становясь верной, услужливой частью единого целого, так и Тарталья растворялся в эпизодах прошлого — чужое делалось своим! — без остатка.
Капля в волнах, лист в кроне.
Ситуация пугала бы, не будь она такой естественной. Нельзя ужаснуться, обнаружив, что ты дышишь, ходишь, жуешь ломтик сыра… Но Лючано хотел наблюдать за триумфом Гая лично — зритель с именем и биографией, ровня горилле-профессору и шефу охраны. Он не знал, откуда возникло это властное желание. И знать не хотел.
Управлять «волшебным ящиком» вручную оказалось гораздо труднее, чем, растворенному, плыть по течению.
— А теперь продолжим…
Парад сместился, частью уходя за край изображения. Возникли трибуны на поплавках-антигравах. На главной трибуне в окружении сенаторов стоял наместник Тит Макций Руф с дочерью. Юлия внимательно следила за триумфом. В ее позе крылось знакомое напряжение. Оскал хищника, белая, как снег, кожа; черные волосы разметались по плечам. Глаза помпилианки впились в легата, вознесенного ритмом марширующих колонн.
Точно так же, два года спустя, она будет смотреть на пророка Хосенидеса, реющего над толпой фанатиков.
Соперник посягнул на добычу пантеры!
Оператор дал крупный план: рука со скрюченными пальцами (на безымянном — кольцо с рубином) протянулась к мобилю триумфатора. Человек на заднем сиденьи вдруг перестал шептать, схватил легата за горло и впился ему в ухо зубами. Лавровый венок свалился под ноги гвардейцам. Спустя миг туда же полетел и обезумевший шептун.
Багровый, гневный Тумидус склонился к пульту управления мобилем. Автодрайвер отключился, машину несло боком. Колонны сбились с шага. Гвардия без видимых причин превращалась в толпу. Кое-кто из десантников пустился в пляс. Местами вспыхнули драки. Вокруг мобиля кружился хоровод, ничем не похожий на парад минутной давности.
А на трибуне царствовала фурия.
Центр сокрушительных вибраций.
Изображение дрогнуло, рассыпаясь на сотню невнятных фрагментов. Мелькнул, беззвучно отдавая приказы, наместник. Юлия стояла на коленях, истерически хохоча, и норовила поцеловать отца в бедро. Зеленые хламиды врачей окружили ее, скрыв от посторонних взглядов. Порядок на площади быстро восстанавливался. Гвардия приходила в чувство, строилась, подчиняясь приказам офицеров. Минута — и триумф продолжился.
Без шептуна, которого унесли на носилках.
— Вы видели, — сказал Антоний. — После этого случая госпожа Руф три дня была невменяема. Третий день вы застали. Мы привезли больную на Китту, в «Пальмовую ветвь». Вы имели счастье видеть ее выходки собственными глазами.
— Сомнительное счастье, — уточнил психиатр. — Биби Руф желала подчиняться. Умоляла, чтобы ей причинили боль. Пыталась соблазнить меня и обслуживающий персонал. Следующие дни — упадок сил, безволие, утрата интереса к жизни. Скажите, биби Руф лишилась рабов до нервного срыва — или после?
Антоний забрал инфокристалл из ячейки.
— До. Наши медики полагают, что обезрабливание послужило причиной срыва.
«Говорит правду, — отметил Лючано, паря над „волшебным ящиком“. — Умалчивая, что потеря рабов — не итог трагической случайности, а результат целенаправленного эксперимента. Чего вы хотели добиться, умники-помцы, трудясь над „клеймом“ добровольца Юлии Руф?»
— Что ж, такой вариант вполне реален. Мутация «клейма». Помните, что я говорил о Лоа биби Руф? Обожженные потерей рабов, щупальца втянулись, стрекальца переродились в клешни. Теперь она не в состоянии взять раба обычным способом. Удивляюсь, как она вообще выжила! В критические моменты «клеймо»-мутант активизируется. Реагирует на раздражитель. Главные параметры кризиса: толпа под воздействием харизматичного лидера. Или толпа в момент поклонения святыне.