Кукольник
Шрифт:
— Значит, так, Лоуренс, из поместья ни ногой! Ни охоты, ни чего другого теперь не будет. Спать — с констеблем, обедать с констеблем, по нужде — с констеблем.
— Господи! Что случилось? — растерялся Джонатан.
— Вы, конечно, помните Аристотеля Дюбуа? Тот, что… вашего отца…
Джонатан вспомнил регулярно возвращающуюся на шкаф между бюстами Декарта и Цезаря голову и кивнул.
— Так вот, у него был товарищ, помоложе, почти белый мулат по имени Луи Фернье… — стал торопливо объяснять Фергюсон.
— И что? — побледнел юноша.
— Этот Луи Фернье жив, и он здесь и имеет на вас какой-то зуб.
Джонатан глотнул и осел на кровать.
— Я так и чувствовал. Кого на этот раз?
— Четырнадцать ваших негров. И я не уверен, что следующим не будете вы. Слишком уж близко он подошел.
— Черт! — только и смог сказать Джонатан. — Постойте! Куда же вы?!
— Думать! — зло отозвался Фергюсон.
Фергюсон видел, что убийства должны иметь какой-то четко очерченный смысл, но какой именно, долго не понимал. Он дотошно допросил всех надсмотрщиков, а потом переключился на этих чертовых негров и вот тут застрял. Рабы несли всякую околесицу, все время ссылались на силу всевидящего Мбоа, и только тридцатый или сороковой ниггер вдруг сказал странное:
— Мбоа отомстил им за Джудит.
— Не понял, — моргнул Фергюсон, — как это отомстил?
— Я знаю этих ниггеров, — мрачно признал раб. — Когда масса Джонатан послал Джудит в поле, в самый первый день… они все ее… с ней… на нее залезли. Смеялись еще потом, говорили, вот сейчас мы сестренку хозяйскую…
Лейтенант поперхнулся. Скупым жестом остановил негра, достал из сумки записную книгу и начал ее лихорадочно перелистывать. Бордель… сэр Артур — клиент Джудит… эти четырнадцать…
«Идти по следам крови Лоуренсов…» — мелькнуло в его разгоряченном мозгу.
— Ч-черт!
Все складывалось один к одному. Фернье убивал тех, кто имел особое отношение к Джудит Лоуренс… тьфу ты!.. то есть Вашингтон. Причем в строгой временной последовательности. Следующей ступенью должна была стать сама Джудит, а последней — Джонатан Лоуренс, ее единокровный брат. Только теперь все разорванные нити срастались в одно целое.
На поиски Джудит Вашингтон были брошены все силы. Фергюсон выпросил у Джонатана поясной портрет его отца, съездил с одним из надсмотрщиков в Новый Орлеан, отыскал «Гильдию мастеров истинного искусства» и полдня сидел рядом с художником и надсмотрщиком, добиваясь точного отображения черт беглой рабыни. И когда надсмотрщик подтвердил, что эксперимент удался, лейтенант мог только покачать головой: Джудит, Джонатан и их общий отец были — одно лицо.
Затем Фергюсон съездил в типографию, долго ждал изготовления дагерротипа, затем лично составил текст листовки и отвез его на почту и в управление полиции штата Луизиана, а затем и штата Миссисипи, и через сутки портреты Джудит Вашингтон с согласованной с Лоуренсом суммой вознаграждения в одну тысячу долларов были вывешены на каждом фонарном столбе обоих штатов.
Никогда Джудит не было так хорошо, разве что в детстве, с бабушкой на кухне. Она нянчила детей, ела с хозяевами за одним столом и постепенно отвыкала вздрагивать каждый раз, когда кто-то из белых повышал голос. А вечерами, когда все трое хозяйских детей засыпали, она садилась у окна и мечтала.
Она думала о том, как однажды Луи покончит со своими делами, вернется и, как обещал, шаг за шагом будет учить ее быть как белая. Ходить, как белая, говорить, как белая, думать, как белая… а потом… — на этом месте Джудит всегда прикрывала глаза, стараясь сделать трудновообразимую картинку поярче — а потом он возьмет ее на Север, в Бостон. Она еще в детстве слышала от кого-то, что там негры почти ничем не отличаются от белых и ходят в таких же костюмах, с тростями, зонтами и даже моноклями!
Когда Джудит впервые услышала про Бостон, она не поверила и долго-долго хохотала, настолько абсурдным ей показалась эта картина: она и с зонтом — ни дать ни взять миссис Лоуренс! — царствие ей небесное… И только потом, когда она впервые попала в господский дом и также впервые увидела настоящее зеркало, а не эти исцарапанные кусочки, Джудит испытала невнятную тоску. Лицо, которое смотрело на нее из зеркала, было почти точной копией сына Лоуренсов Джонатана. А значит, если бы не насмерть перепуганные глаза, она могла иметь и зонт, и монокль.
Затем была постель масса Джереми — два года, ночь за ночью и по нескольку раз, дикая, почти животная ревность Джонатана, затем — плантация, побег… поимка… ожидание справедливого, но жуткого возмездия…
Только увидев рубцы на запястьях Луи, Джудит вдруг особенно остро осознала, что все возможно — и зонтики, и монокли. Теперь, в доме обедневших фермеров Ле Паж, эта возможность медленно, но верно становилась реальностью.
Вот и этим утром, проснувшись и наскоро приведя себя в порядок, Джудит кинулась одевать, умывать и кормить детей, а затем, поиграв с ними до обеда и уложив младших спать, вышла со старшим, Жаком, на крыльцо, села на прогретые солнцем ступеньки и провалилась в грезы — прекрасные, как все невозможное… А через два часа кинулась к подъехавшему экипажу хозяина помогать разгружать привезенные из города инструменты и, если хозяйке удалось настоять на своем, платье для своей средненькой — Жанны.
Но как только она подошла, из экипажа вылез грузный, тяжелый полицейский.
— Джудит Вашингтон? — глянул полисмен в мятый листок и широко улыбнулся. — Ну, конечно же, это ты…
Луи торопился в Луизиану изо всех сил, но невезение словно шло перед ним, оповещая всех встречных о недопустимости даже малейшей помощи этому элегантному белому джентльмену. На пароме он попал в полицейскую облаву и долго ждал своей очереди к сержанту, чтобы потом в считаные минуты исчерпать это досадное недоразумение. На том берегу, в Новом Орлеане, ему пришлось черт знает сколько ждать экипажа — полиция и здесь устроила поголовную проверку документов. Затем у нанятой им кареты на полдороге отвалилось колесо, и он был вынужден ждать попутного экипажа, а потом еще четыре часа трясся в набитой сеном телеге и около часа шел пешком к дому семейства Ле Паж.
И вот здесь его ждала новость.
— А эта-то, Джейн ваша, беглой оказалась, — мерзко улыбнулась куда-то вбок, стараясь не смотреть ему в глаза, хозяйка.
— Вот полицейские сегодня эту преступницу и забрали, — стараясь выглядеть суровым и патриотичным, поддержал жену хозяин. — Кстати, и про вас интересовались, хоть вы и белый…
У Луи потемнело в глазах. Он видел мельком какие-то листовки на фонарях и помнил цифру с тремя нулями — одна тысяча долларов ровно, но подходить ближе, чтобы выяснить, кого конкретно они ищут, не стал — слишком невероятной показалась такая сумма.