Кукольник
Шрифт:
Комната поменьше. На кровати — старуха.
Индикатор загорается красным.
— Пошли дальше.
Напарник без возражений подчиняется.
Следующий дом. Во дворе, на грядке, примяв какую-то съедобную зелень, раскинув руки, лежит босой мальчишка лет восьми. Солома жестких волос, конопушки на щеках; пятки измазаны в жирном черноземе. Глаза широко распахнуты (от ужаса? от изумления?..), смотрят в небо, откуда обрушилась нежданная напасть.
Зеленый.
— Возьми его.
Напарник забрасывает обмякшее тело мальчишки на плечо и несет к платформе.
В дом Тарталья вошел один, споткнувшись у порога о матерого детину — тот лежал ничком, похожий на труп. «Сам не утащу. Вдвоем бы управиться…» Он не поверил своим глазам, когда на индикаторе вспыхнул желтый огонек. Восьмилетний сопляк им, видишь ли, в рабы годится, а здоровенный бугай, на котором пахать можно, — под сомнением. Ну и ладно, нам же легче; сказали «сомнительных» не брать — мы и не будем.
Зато женщина с усталым лицом, сомлевшая за столом, лицом в тарелку с супом, оказалась вполне подходящей. Вернулся техноложец, и они вынесли женщину из дома, уложив на платформу рядом с остальной добычей. Платформа продвинулась вперед шагов на двадцать и зависла напротив очередного дома.
Через полчаса Лючано привык.
Втянулся.
Работа как работа. Зашел, проверил, утащил. Или оставил лежать. Он лишь раз дернулся, увидев валявшихся на земле не людей — птиц. От этого зрелища его без видимой причины пробрало холодом. Только сейчас дошло: вокруг царит мертвая тишина. Шелестят деревья, когда их ветви оглаживает ветер, прилетая из степи, — и все. Ни птичьего щебета, ни жужжания насекомых. Под ногами хрустели хитиновые панцири жуков, упавших наземь.
Мертвый город.
Кладбище.
И рабы — слуги ангелов Смерти — забирают людей в потусторонний мир, где «ботве» до скончания века придется гнуть спину на новых господ.
«Работай, ради всего святого! — выкрикнул почти неслышимый, запеленутый в кокон ужасной тишины маэстро Карл. — Работай и ни о чем не думай! Малыш, за что ж тебя так…»
Гишер промолчал, а тайная сволочь хихикнула.
Они битком наполнили платформу телами, когда пыльная грунтовка кончилась, сменившись булыжной мостовой, а дома выросли до двух-трех, местами до четырех этажей. Лючано отправил Сунгхари с грузом к боту, сам же с напарником прошелся по улице, сортируя редких прохожих по степени пригодности. Годных они стаскивали в одно место и выкладывали рядком на тротуаре, чтоб потом грузить разом, а не собирать по всей улице.
Двое — седобородый старик в черном и пухлая девочка с леденцовым петухом, зажатым в кулачке, — мирно легли бок о бок.
Обоим индикатор дал зеленый свет.
И не хотелось задаваться вопросом: почему?
Заходить в дома и вламываться в каждую дверь Лючано не спешил. Он заглянул за поворот улицы. В конце концов, мы продолжаем выполнять приказ, верно? Проверяем, нет ли за углом пригодной для сбора «ботвы».
Ноги слушаются? — да.
Никто его не одернул: ни снаружи, ни изнутри.
За поворотом лежал опрокинутый экипаж. Лошадь сраженная парализующим лучом, повалилась на бок, увлекая за собой хлипкую повозку. Рядом, неестественно вывернув шею, скорчился кучер в длиннополой куртке и штанах из грубой ткани в рубчик. Из экипажа свешивалась женская рука: тонкое запястье, изящные пальчики, кружевной рукав. На безымянном пальце блестело кольцо.
«Здесь, по-видимому, любят кружева…»
Лючано подошел ближе, навел индикатор на кучера. Индикатор молчал. Это означало, что кучер мертв. Вот так, господа помпилианцы. Вот и ваши «гуманные» парализаторы. Полюбуйтесь. Впрочем, вам, конечно, плевать: лес рубят, щепки летят. Одним рабом больше, одним меньше…
Издержки производства.
Индикатор прицелился в даму.
«Жива. Зеленый».
Вместе с напарником они отнесли даму к остальным.
— Ждем платформу, грузим этих, потом сворачиваем за угол и движемся вдоль улицы до упора, — распорядился Лючано, чувствуя, как внезапно оживает на плече татуировка Папы Лусэро. — Собираем, кто еще попадется, разворачиваемся и начинаем проверку домов.
Техноложец кивнул.
Ему было все равно, как действовать.
В отличие от Лючано.
«Людей на улице мало. Большую часть мы уже собрали. Могли бы прямо сейчас начать ломиться в дома. А так, пока дождемся платформы, пока погрузим добычу, пока не спеша пройдемся туда-сюда, подбирая оставшихся… Глядишь, поступит приказ возвращаться. Чуть проволыним тут, чуть проволыним там, и кому-то из аборигенов посчастливится остаться на родине, избежав рабства».
Пустая платформа с брамайни прибыла минут через двадцать.
— Давай шевелись…
Погрузив добычу, они свернули за угол и вскоре добрались до конца улицы, где перед ними распахнулась площадь. Над площадью возвышался местный храм с золоченым куполом-луковицей. Но не стройный белокаменный собор, не стрельчатые окна с цветными витражами и не купол, горящий на солнце, заставили Тарталью остановиться. Не мастерство зодчего или благоговение перед чужим богом было тому причиной.
Всю площадь устилали тела.
Десятки, сотни.
Особенно много их было на ступенях храма. Кто-то лежал прямо в дверях. Завидев зловещие черные силуэты в небесах, эти люди поспешили к святилищу. Просить у божества помощи и заступничества, каяться в грехах, призывать громы и молнии на головы пришельцев, которых, должно быть, сочли адскими демонами, — что, в общем, было недалеко от истины…
Да какая разница, зачем сбежались несчастные?
Они взывали к небесам, верили и надеялись на избавление, а пришел не избавитель от страданий, а Лючано Борготта — именно он, и никто другой! — и пригнал сюда проклятую платформу-рабовозку!
«Не захотел вламываться в дома? Извернулся? Решил совершить хитренькое благо? Получи и распишись в получении, хитрец…»
— Сунгхари, подай платформу вперед, — мертвым голосом сказал Тарталья. — Шагов на тридцать.
И, обращаясь к техноложцу:
— Начинаем собирать.
Они успели проверить на пригодность и уложить на платформу лишь пятерых человек, когда от входа в храм послышался шум.
Топот ног.
Лючано обернулся.
По ступенькам, перепрыгивая через распростертые тела, бежали трое: всклокоченный мужик с бородой веником и безумно горящими глазами фанатика, а за ним — два молодых, крепких парня, неуловимо похожих на бородача.