Чтение онлайн

Я пообещала ей это, она постучалась, и я вошла. У кровати Штеффена сидела молоденькая медсестра и молилась.

— Вам больше нечего делать? — строго спросила ее начальница, и сиделка пулей метнулась к выходу.

С первого взгляда мне стало ясно, почему Штеффена незачем охранять, поскольку — видит Бог — побег исключался. Судя по всему, лечить приходилось сразу несколько тяжелых травм, голова была перевязана, несколько переломов загипсованы, к телу тянулись какие-то трубки и кабели, был присоединен мочесборник. Некогда такой элегантный Штеффен в линялой больничной рубашке был похож на печальное привидение.

Я поздоровалась и протянула ему букет цветов; медсестра проверила скорость вливания капельницы и ушла искать вазу под цветы.

— Что ты натворил, Штеффен, — проговорила я.

Он туповато смотрел на меня, не узнавая. Потом до него дошло:

— А, это ты, Аня.

Неужто он совсем ничего не соображает? Я сделала еще одну попытку.

— У тебя что-нибудь болит? В голове гудит?

— Дело дрянь.

— Очень сочувствую. Как ты умудрился попасть в такую аварию? — начала я самым безобидным тоном.

— Это еще один допрос? Тебя подослали ко мне ищейки? Надо, чтоб я еще что-то подписал? Может, и ты хочешь взять у меня изо рта мазок ватным тампончиком? — напустился он на меня.

— Полиция вообще ничего не знает про мой визит, — сказала я, и мы оба замолчали.

Атмосфера воцарилась враждебная. К счастью, сиделка принесла безобразную вазу, и я на какое-то время была занята цветами. Мой букет из маргариток, турецких гвоздик и шпорника хотя и был чудесным, но я метала бисер перед свиньями, поскольку он не удостоил их даже взглядом.

Как только медсестра нас снова оставила, он зарычал на меня:

— Ну, давай же, колись! Чего тебе от меня надо?

Похоже, остатки мыслительных способностей у него сохранились. Я спросила, какие к нему применяют реанимационные меры, чем кормят и каковы здешние врачи, поболтала и о каких-то пустяках.

Он меня почти не слушал, а потом внезапно разразился плаксивыми жалобами:

— Мне подсунули какую-то непонятную бумажонку, из которой следует, будто Виктор не мой сын, и утверждают, что я на своей машине нарочно врезался в ограничительный барьер на дороге. Кроме того, они якобы обнаружили в нашей сверкающей чистотой кухне кровь под плитой и посудомойкой. Я не могу в это поверить. Биргит исчезла бесследно, и они наверняка думают, что это я ее убил.

Мне пришлось соврать, потому что до сих пор никто, к счастью, не знал, что я тоже заказывала тест на отцовство.

— Ребенок странным образом не от тебя и не от Гернота, это установила уголовная полиция. У тебя уже есть адвокат? — спросила я.

Штеффен попытался достать с ночного столика носовой платок, но не смог.

— Ты одна во всем виновата, змея ты подколодная! — Он высморкался в пододеяльник. — Уйди с глаз моих, пока я не свернул тебе шею! Глаза бы мои на тебя не глядели!

В гневе он хотел отвернуться от меня к стенке, но трубка, идущая к вене, ему не позволила.

Я вырвала свой букет из вазы, пролив при этом половину воды, и поспешила выбежать из палаты.

До парковки было минут пять ходьбы, в течение которых я пыталась привести в порядок свои мысли. Из головы у меня не выходили последние слова Штеффена: они однозначно содержали обвинение. Его память явно работает в некоторых направлениях, и он, выходит, очень хорошо помнит, что не кто иной, как я, посоветовала ему сделать этот роковой генетический тест.

Раз уж я оказалась неподалеку, да еще и с букетом цветов, мне захотелось ненадолго заглянуть к маме. Давно я не была на своей давней родине в винодельческих краях — Дюркхайме. Здешний почти средиземноморский климат между Пфальцским лесом и долиной Рейна для меня благотворнее, чем летний зной наших мест вдоль шоссе Бергштрассе. Для большинства моих коллег речь здешних виноделов и крестьян и непонятна, и немелодична, но я волнуюсь, когда до моего слуха долетают слова на знакомом диалекте. Я купила прямо на улице пакет персиков, которые вызревают здесь такими сладкими. Для меня этот «кулек пэршиков» звучал как амброзия и нектар.

С печалью я приближалась к родительскому дому. Я очень тосковала по умершему отцу. И тявкающей таксы тоже уже не было в живых, кривую смоковницу в палисаднике срубили, а вместо нее посадили скучные хвойные деревья.

У мамы были гости. Наверняка «друг дома», промелькнуло у меня в голове, но этот человек оказался всего лишь соседом, который время от времени помогал ей по саду. Они как раз старались освободить из подвала землеройку, что удалось им лишь с пятой попытки. Лишь после довольного «все слава богу» пенсионер удалился, а я наконец получила стакан белого виноградного вина сильванер и крендель.

Мама одета в тесный розовый пуловер и черные брюки-дудочки, ногти у нее, несмотря на ежедневную работу в саду, покрыты свежим лаком.

— А ты еще не знаешь моего нового соседа? — удивилась она. — Очень приятный человек. К сожалению, дочь у него малость чокнутая, ну ни дать ни взять Благочестивая Елена, такая же ханжа. Но как сестра милосердия она, может быть, как раз на своем месте.

Она слушала, раскрыв рот, когда я рассказывала ей о своем посещении Штеффена.

— Деточка моя, — сказала она, — посещение убийцы было совершенно излишне и небезопасно. Как я понимаю это дело, все кончится процессом по косвенным уликам.

— Как это? — спросила я специалистку, которая почти каждый вечер отдается новому детективному роману.

— Во-первых, Штеффен умело симулировал потерю памяти. Он не может способствовать выяснению истины, потому что он — якобы — не помнит. Во-вторых, специальная комиссия до сих пор не нашла труп. Значит, трудно будет уличить его, но тем не менее на основании отягощающих обстоятельств и показаний свидетелей все же можно…

— Мисс Марпл, в вас погиб как минимум главный комиссар уголовного розыска, — сказала я. — Но это дело имеет и свою хорошую сторону: теперь у нас в доме есть ребенок. Патрик настолько им очарован, что, может быть, и сам захочет стать отцом.