Культ сала
Шрифт:
Однако в ладони у него лежала пирамидка, наполненная голубым свечением и напоминающая детскую игрушку…
И когда Татаринов смотрел на это свечение, глаза его каменели… Он произносил слова будто бы про себя, но знал, что пирамидка слышит его и отвечает понятными только ему сигналами…
Вожатые собрались в комнате: главный из них, Олег Сергеевич, уже открывал бутылку водки «Добрый вечер», а его коллега по работе, стройная голубоглазая студентка Галина Владимировна, наливала напиток в пластиковые стаканчики. Физрук одной из районных школ, тоже подрабатывающий вожатым, тонко нарезал хлеб и колбасу. Собрался весь воспитательный персонал, и, обсуждая детей и погоду, политику и обыденную жизнь, они начинали отмечать День самоуправления в лагере…
— Ну, за коллектив наш! — произнес первый тост Олег Сергеевич, и они выпили первый стопарь водки, запив его напитком… Кто-то пошел курить на балкон, разговоры тем временем продолжались… Затем ушел второй стопарь. За ним — третий и четвертый… Позже всех пришла Елена Андреевна, так как она задержалась на тридцать минут, разговаривая с подругой по телефону.
Когда она зашла в комнату, во взгляде ее застыл ужас. Вожатые, накачанные огромной дозой снотворного, все уснувшие или полусонные, лежали кто как, будто их умертвили смертоносным газом…
— Простите, Елена Андреевна, но кристалл требует новых душ… — Елена Андреевна не сразу узнала голос Татаринова. Она медленно повернулась и увидела смуглого мальчика, завернутого в белую простыню. За ним стоял спортсмен Давыдов Сергей, тоже в белой простыне и с топором в руках.
Вожатая вскрикнула, но после нескольких точных ударов ее кровь захлестнула коридор, застеленный старым линолеумом, с развешенными на стенках рисунками.
Ваня сидел над изуродованным трупом своей вожатой, держа перед ее лицом пирамиду, уже отдающую красным оттенком… Вскоре начали приходить другие дети. Они брали под руки спящих вожатых и выносили их на улицу, прямо на стадион, где каждый день мальчики играли в футбол…
Вожатые с дикой болью в голове начали открывать глаза. Они не могли понять, где находятся и что происходит вокруг…
Они лежали связанные, в виде круга, а по центру стоял огромный чан, украденный, скорее всего, из кухни возле столовой и наполненный за ночь водой и. Под чаном горел костер, и в нем уже почти кипела мутная вода, которую дети носили ведрами из пруда за лагерем. Чуть поодаль колонной выстроились воспитанники, завернутые в белые простыни. А прямо перед строем стоял Ваня Татаринов с кристаллом в руке, переливающимся разными цветами и завораживающим юные умы.
— Пора принести в жертву неугодных, давивших волю нашу и туманивших разум… — не своим, почти монотонным голосом громко произносил Татаринов.
— Оно требует крови! — воскликнул Татаринов и поднял одну руку вверх. Дети молча кивнули головами, и из простыней показались их руки, сжимавшие острые предметы: вилки, ножи, ножницы, остро заточенные спицы. Тела вожатых были исписаны черными маркерами — Татаринов отметил, куда лучше бить, чтобы кровь хлестала сильнее и наступала смерть…
Детские крики, которые раньше были слышны на этой площадке, сменились воплями ужаса взрослых людей. Простынки, в которые были закутаны дети, покрылись обильными красными пятнами…
— А теперь время сварить поваров! — произнес Татаринов и указал рукой на корпус столовой, в которой были привязаны к столам работники…
Часть детей с каменными лицами двинулась колонной к кирпичному одноэтажному зданию.
Колыбель Отечества
Витя подрабатывал почтальоном и был занят каждое утро в течение всей недели, кроме выходных.
Как обычно, он проснулся в половину седьмого, на скорую руку приготовил себе завтрак и стал одеваться.
Обув туфли и накинув куртку, он посмотрел в зеркало на сонное лицо, которому спустя несколько секунд земного времени кивнул в знак приветствия. Затем он открыл входную дверь и галопом понесся по грубым неотесанным ступенькам подъезда одной из панельных девятиэтажек, так удачно вписавшихся во внешний облик наших сумбурных городов.
Оказавшись на улице, он вдохнул носом сырой сентябрьский воздух и с приятным ароматом ранней осенней прохлады пошел на почту за большой пачкой газет.
На улицах, как это и полагалось для раннего утра, было совершенно пусто. Изредка проезжали машины такси, а во дворах иногда гуляли сонные жители со своими собаками. Однозначно, город спал.
Через несколько минут Витя оказался на автобусной остановке в виде разбитой желтой лавочки, над которой вместо крыши нависал ржавый кусок жести.
На лавочке в одиночестве сидела бабушка, поставив под ноги красное ведерко. Пенсионеры сейчас часто в такое время выезжали за грибами в лес. Она внимательно рассматривала Витю, когда он — с портфелем, в кепке и ветровке — изучал стенд с расписанием движения транспорта…
Вскоре подъехал один из нужных ему автобусов, и Витя вошел в его почти пустое пространство.
Сев на заднее сиденье, он уставился в запотевшее от ночной прохлады окно, в котором пролетали здания и тротуары, машины и дороги.
Через минут десять Витя вышел на остановке прямо возле здания почты и сладко потянулся руками и всем телом. Сделав несколько шагов, он оказался прямо у тяжелой белой двери, за которой и скрывалась нехитрая система городской почты.
Витя открыл дверь, пожелал доброго утра уборщице в сером халате и вошел в зал, где такие же, как и он, работники разбирали пачки газет и отправлялись в путешествие по утреннему городу.
— Здравствуйте, тетя Дуся! — сказал Витя своей седой заведующей, разбирающей на столе какие-то письма. В зале было только что убрано, поэтому оставался легкий запах пыли и мокрой бумаги.
— Здравствуй Витька! Твоя пачка лежит вон там, — тетя Дуся привстала и указала рукой на большую пачку писем и газет на самом краю длинного деревянного стола, пожелтевшего от старости и активной эксплуатации.
Витя кивнул головой и обеими руками взял толстую пачку бумаги, которая вскоре уже станет макулатурой и, в лучшем случае, будет использована в качестве подстилки для мусора или для распала костра на пикнике.