Чтение онлайн

— Я считаю, мы непозволительно удалились от Балтийского моря, — горестно сказал председатель, покусав карандаш. — В компендиуме, который я получил, указано, что годовой прирост в Балтийском регионе должен составлять не менее восьми процентов. И Российская Федерация — важная часть глобальной экономики, в первую очередь благодаря её нефти. Хочет ли кто-нибудь высказаться по поводу предполагаемого строительства газопровода?

Но нить была окончательно утеряна… Философ и молодое дарование из Тимбру ударились в яростную полемику. В голосе представительницы «АТТАК» появились грудные ноты. Публика, похоже, совершенно растерялась. Иоаким кивнул свояку — тот наконец его заметил и, казалось, удивился — надо признать, что с полным правом.

Иоаким и Эрланд впервые встретились пятнадцать лет назад. Оба тут же решили, что принадлежат к разным видам Homo sapiens, поэтому не следует интересоваться друг другом сверх того, что повелевает родственный долг. Иоаким принял решение игнорировать Эрланда примерно так, как прожившая всю жизнь с хозяевами собака игнорирует появившегося в доме котёнка. Это было в ресторане «Страндбаден» в Фалькенберге, в зале, откуда открывался прелестный вид на море. Виктор пригласил обоих своих детей, желая создать иллюзию семейной спайки и представить друг другу будущих свояков… Мелкие стычки начались ещё за аперитивом. Эрланда вывело из себя, что Иоаким отослал официанта, принёсшего сухой мартини в недостаточно, по его мнению, охлаждённом стакане. Такое поведение противоречило принципам равенства, о чём Эрланд не замедлил довести до сведения Иоакима. И пошло-поехало. Они просто не выносили друг друга, а причиной тому был простой факт — хотя ни тот, ни другой никогда бы в этом не признались — по сути, они были зеркальным отражением друг друга.

На следующее утро в поезде обратно в Стокгольм Иоаким растолковывал мало что понимающей Луизе (та восприняла родственника совершенно естественно), что его до бешенства раздражает нелепая многоречивость Эрланда (в сущности, это был левоакадемический вариант болтливости самого Иоакима), его бесконечные теоретические рассуждения на любые темы, в том числе и те, в которых он ни в зуб ногой (Иоаким и здесь был ничем не лучше), его кокетливый молодёжный сленг, его плохо скрытые похотливые взгляды, которые он бросал на Луизу (Луиза их не заметила, поэтому с полным основанием сомневалась, что он их и в самом деле бросал) и, наконец, пренебрежительное обращение с Жанетт. Эрланд в свою очередь считал, что он просто отвечал на враждебную энергетику, которую его будущий свояк начал излучать буквально с момента первого рукопожатия: на его риторические засады, теоретические уколы и на его чёрно-белое восприятие мира.

— Ты пользуешься абсолютными категориями — добро и зло, — сказал Эрланд, когда они по неосторожности коснулись внешней политики, — а это никогда не способствует нормальной дискуссии. Деление мира на чёрное и белое не оставляет пространства для манёвра — ни в практике, ни в теории. Без оценки всей шкалы промежуточных оттенков мы никуда не придём.

Говорили, если Иоакиму не изменяла память, о диктаторах — Саддаме Хусейне, о тогдашнем аятолле в Тегеране… а в таких случаях, по мнению Кунцельманна-младшего, всякая нюансировка есть проявление заслуживающего сожаления морального релятивизма их поколения… Они так и продолжали находиться в состоянии пограничных войн, хотя прошло уже чуть не двадцать лет. Оба завязли в обоюдной подозрительности, никак не могли прийти к соглашению, в каком порядке следует развязывать дипломатические узлы, кому говорить первым, а кому вести протокол. Их отношения мешали и зародившейся было дружбе Луизы и Жанетт… она просто-напросто зачахла в этой тени взаимонеприязни их мужей.

Вот о чём (за вычетом элемента самокритики) думал Иоаким, покуда председатель в изысканных выражениях благодарил публику за внимание. Самое забавное, что по непредсказуемой иронии судьбы направлявшийся к нему свояк стал его союзником.

— Какая неожиданность, — сказал Эрланд. — Я думал, мы встречаемся завтра.

— Планы изменились. А где Жанетт?

— Она с утра поехала в Оскарсхамн и доберётся на пароме уже оттуда. Надеюсь, тебя заинтересовала дискуссия.

Эрланд по случаю выступления немного привёл в порядок бороду, отметил про себя Иоаким. Теперь он меньше походил на Кастро, а напоминал скорее Хавьера Солану, генерального секретаря НАТО, чей английский не понимал ни один человек на земле.

— Чересчур левацкая, на мой вкус, — признался он. — И тебе не удастся завлечь меня в подписчики на «Урд-Фронт», как ни старайся. Во всяком случае, не раньше, чем вы поместите снимок голой Наоми Клейн. И то при условии, что у неё красивая грудь.

— Очень смешно, понимаешь. К твоему поколению ничто не прилипает. Политура блестит, лак сияет, ничто не прилипает.

Иоаким сочувственно улыбнулся:

— Может быть, подождёшь с анализом поколения пару дней? У нас есть другие темы для разговора. Ты должен задержать Жанетт в Висбю до завтрашнего вечера. И ещё — очень важно, чтобы она не знала про нашу встречу. У неё не должно создаться впечатление, что мы о чём-то договариваемся за её спиной.

— Постараюсь удерживать её в хорошем настроении. А что случилось?

— Небольшая нестыковка… не буду вдаваться в детали. Просто я должен кое-что подготовить в доме. Если проблема не решится, встретимся где-нибудь ещё… ты не хочешь выпить кофе?

Они пошли к ресторану. Слегка распогодилось, на небе паслись маленькие шерстистые облака. Выглянуло солнце. Пассажиры собрались в оконных нишах и громко восхищались пейзажем. Пожилой дядька в охотничьей шапочке клялся, что он только что видел кита, но никто не принимал его всерьёз. Один столик у окна чудом оказался свободным, они поспешили его занять. За спиной у них два юных активиста горячо обсуждали закончившийся семинар.

— Жанетт, кажется, опять что-то надумала насчёт картин, — полушёпотом сказал Эрланд. — Именно поэтому мы плывём на разных паромах. Была дикая ссора. Но кто решится её осуждать? Она думает о репутации галереи.

— А что случилось?

— Внезапный припадок угрызений совести. Моральная эпилепсия. Опять бесконечные вопросы — кем же, в сущности, был ваш отец? Она пыталась даже найти этого загадочного немца через справочное бюро в Берлине, но безуспешно.

— Он же уголовник, Эрланд, а для этих ребят главное — не оставлять следов.

— Как бы там ни было, она на этом зациклилась. В худшем случае будем действовать без неё.

— Нет, Эрланд, так нельзя. И потом, она нам нужна — с её-то связями в мире искусства… А кстати, где картины?

— Я их перевёз в безопасное место, — сказал Эрланд. Вид у него был виноватый. — Сейчас они заперты в картотечном шкафу в моём служебном кабинете. Мне не хотелось, чтобы они оставались в галерее… она сейчас способна на необдуманные поступки.

За соседним столиком один из юнцов агитировал голосом обвинителя: «…а теперь Арафат как бы умер, а евреи реально ни на фиг не лучше нацистов… они, типа, делают то же, что те делали с ними… в концлагеря сажают, хотя вроде как бы и на воле… в этой… как её… Газе».