Чтение онлайн

— Но эффект произвёл именно такой…

Из салона послышался смех — последним ударом Аста вырвала победу. Виктор рассматривал картину Габриель Мюнтер.

— Где ты это купил?

— На аукционе. Бедному беженцу из Германии срочно нужны были деньги. Тебе нравится Мюнтер?

— Очень. Она была моей любимой художницей много лет… Я думаю, она сильнее, чем её жених Кандинский. Странно, но нацисты её терпели.

— В наше время попадаются такие работы… Много картин ещё носит ветер.

— Я знаю…

Фабиан допил кальвадос.

— Пойдём к девушкам, — сказал он, — а то они уже, наверное, удивляются, почему мы застряли.

После этого вечера несколько ночей подряд Виктору снились странные сны. Он снова в Берлине, в лавке на Горманнштрассе, но компаньона его зовут не Георг Хаман, а Фабиан Ульссон. Они продают марки и автографы, но почему-то не принимают никакой валюты, кроме фальшивых фунтов стерлингов. Город ещё цел, на бульварах полно народу, на Ку-дамм кипит бойкая торговля. Тиргартен, как всегда, зелен и уютен, штурмовиков не видно… Никаких эротических видений у него не возникало, но, когда он просыпался в своей комнатке на Лестмакаргатан, чувствовал себя совершенно измочаленным, как после долгой ночи любви, которой ему ещё ни разу в жизни не довелось испытать… Он поднимался, пил чай и проклинал северные белые ночи — теперь уже не уснуть.

Он не знал, почему он потерял покой — то ли эти сновидения были тому причиной, то ли ужин у Фабиана Ульссона. Всё эту неделю он пытался найти Асту Берглунд, но она куда-то исчезла, словно ушла в подполье, и не отвечала ни на телефонные звонки, ни на записки, которые он оставлял у неё под дверью. Туглас уехал по делам, а у Виктора не было никакого желания сидеть в ателье.

Он вышел на улицу, в вечереющий Стокгольм. Несколько недель назад на углу Норрландсгатан и Смоландсгатан он обнаружил вновь открывшийся кафе-бар. Найти заведение было довольно трудно. Вывеска отсутствовала, занавески задёрнуты — это было чистой случайностью, что он вообще туда зашёл.

Перешагнув порог, он сразу понял, что это за место. В маленьких отгороженных нишах сидели мужчины и пили кофе. Негромко играл патефон. Для непосвящённого ничего примечательного в этом баре не было — разве что не видно ни одной женщины. Он подошёл к стойке и заказал лимонад.

— Не хотите присесть? — спросил официант. — Места есть, посмотрите, чуть не за каждым столиком…

Он покачал головой. Почему он не такой, как другие? В чём его отличие? Он никогда не чувствовал стыда за то, кто он есть, никогда не воспринимал себя как больного или преступника, во что общество пыталось заставить его поверить. Ему не снились кошмары войны и лагеря. Он просто жил, как некая биологическая машина, как человек, лишённый памяти.

Он повернулся и увидел, как ему машет какой-то мужчина, приглашая присесть. Ему очень захотелось подойти к нему, но ноги не слушались.

Он вышел на улицу. Ещё не стемнело, хотя час был поздний. Пришло лето, тёплый западный ветерок приятно овевал лицо. Он прошёл через Кунгстредгорден, миновал королевский замок — он почему-то побаивался этого огромного здания — и вышел на набережную. Он шёл по весёлому, без малейших следов разрушения городу, городу, не затронутому мировой катастрофой, спасённому исторической удачей… наконец, пройдя паутину переулков, он двинулся в ателье. У него был ключ. Он открыл дверь и с удовольствием вдохнул запах красок и растворителей. Этот запах всегда, насколько он мог помнить, поднимал в нём волну радости. Что ж, он жив, несмотря ни на что. Это не так уж мало, если вспомнить, через какие испытания ему пришлось пройти.

Несколько недель спустя в Пеликаний переулок без предупреждения явился Фабиан Ульссон. Виктор и Туглас работали в мастерской — в фартуках и респираторах. Они, вооружившись лупами, изучали повреждённое полотно.

— У меня есть кое-что для вас, — сказал он, показав глазами на пакет под мышкой. — Если, конечно, господа эксперты найдут для меня немного времени…

Это была сильно повреждённая, с изменёнными цветами, картина Чиллиана Цолля [107] . Девушка собирает цветы на обочине. Она хранилась на каком-то складе несколько десятилетий. Фабиан купил её за бесценок.

— Чтобы спасти картину, надо снимать лак вплоть до красочного слоя, — озабоченно сказал Туглас, — не уверен, что это получится.

— Я бы предложил промыть и расчистить, насколько удастся, — покачал головой Виктор. — Если мы не уберём старый лак, проблемы рано или поздно возникнут опять.

— Я бы не стал рисковать. Растворитель обязательно заденет и краски…

— Ну и что? Это даст нам возможность восстановить их былое великолепие…

Оба прекрасно знали, на какой риск им придётся идти. Полная регенерация всегда опасна. Стоит чуть-чуть перемочить лак спиртом, как начинает расползаться лессировка.

— И как бы ты поступил, Виктор?

— Начнём с рентгена — надо посмотреть, устойчив ли подмалёвок. Если да, попробуем очищающую пасту или компресс. Посмотрим, что это даст…

— Неправильно. Надо размягчить лак парами спирта, только как…

— И как?

— Надо что-то придумать. Какой-нибудь герметичный ящик… тогда лак, может быть, вновь станет гомогенным. А может быть, нагреть спирт в отдельном сосуде, сделать отводную трубку и подвести пары прямо к поверхности… Здесь придётся импровизировать.

Фабиан не мешал их сугубо профессиональному разговору. Сначала он листал первый попавшийся альбом, потом начал рассматривать подлежащие реставрации картины, стоящие на полу в подрамниках. Виктор прервал дискуссию и подошёл к нему:

— Я не уверен… гарантировать результат мы не можем.

— Неважно. Мне просто захотелось с тобой увидеться, вот я и выдумал предлог. Возможно, не самый дешёвый, но и не без фантазии.

Он улыбнулся совершенно по-детски и осмотрел Виктора с ног до головы.

— Позволь пригласить тебя на ужин. Что скажешь насчёт воскресенья? В то же время, в том же месте… Мы так и не успели наговориться вдоволь.

Виктор ничего не понял. Неожиданный визит Фабиана его не насторожил, он ничего не заподозрил, но, когда он явился в назначенное время на Сибеллегатан, обнаружил, что ни Асты, ни Эрики нет.

— Они не смогли, — извиняющимся тоном произнёс Фабиан. — Эрика в лагере верховой езды, а Аста дома, оплакивает горькую судьбу женщин в мире искусства. Ты же её знаешь: если она заводится, отвлечь невозможно. Но повар на месте. И служанка тоже.