Чтение онлайн

Как-то няня сказала Тине:

— Что-то у нас с Вартиком подеялось? Все озирается, будто чего потерял.

— Ничего я не потерял, — покраснев, быстро сказал Вартан. — Так просто…

Трудновато было Коле. Он привык обо всем рассказывать баб-Ане. А тут нельзя…

Баб-Аня поглядывала на него с беспокойством:

— У тебя ничего не болит, Коленька? Что-то ты часто вздыхаешь.

— Нет, у меня ничего не болит, — со вздохом отвечал Коля.

— А вздыхаешь почему?

Снова тяжкий вздох:

— Нельзя говорить… Тайна!

— А хочется, поди, рассказать? — улыбнулась баб-Аня.

— Терпеть приходится. — Коля перевернулся через голову на диване.

Играя во дворе, ребята теперь особенно не разбегались. В кучке чувствовали себя увереннее. В присутствии Севки они опасались меньше: командир ведь, защитит в случае чего.

Но Севка стал играть с ними гораздо реже. Он уже поступил в школу, в пятый класс, сразу записался в несколько кружков и был очень занят. Случалось, по два-три дня не гулял во дворе.

Ребята по очереди качались на качелях, когда их окликнула тетя Мотя:

— Ну, что, ребятня привольная, уроки-то приготовили?

Толстая дворничиха сидела на скамейке под домом. Когда вот так сидит тетя Мотя, отдыхая, и спицы мелькают в ее руках, любит она поговорить. И можно от нее всякого наслушаться.

Ребята подошли.

— Успеем выучить, — сказал Вартан. — Задано мало.

— Я по музыке урок уже выучила, — сообщила Ирка.

— А нам завтра задано идти к зубному врачу, — сказал Юрка.

— Вре-ешь! — испуганно протянула Светка. — А почему я не слышала?

— Болтала, вот и не слышала.

— Я думала, просто ничего не задано, обрадовалась. К зубному врачу-у! — пропищала она. — Врешь ты все! — И уже замахнулась на брата сжатым кулачком.

— Я т-тебе! — погрозила ей спицей тетя Мотя. — Чего не поделили? Балуют вас, как Бее равно принцев каких. Чего вам, в самом-то деле, не хватает? Вот хоть бы Ирочка: сытенькая, здоровенькая, щеки, как яблочки. Ведь это какое же счастье, что дитё такое передо мной! Посмотрю на нее иной раз и так и вижу другую девочку, не намного Ирочки постарше. Стоит закутанная среди сугробов, а морозище — слезы на щеках вмиг в ледяшку. Личико у нее под платком маленькое-маленькое. А глаза… такое в них… и сказать не могу, сколько горя.

— Это где такая девочка? — спросила Ирка.

— Где? В этом самом дворе, у этого самого подъезда, где мы сейчас сидим. Бреду это я с завода, через плечо сумка противогазовая, а в сумке самое что ни на есть ценное — хлеба пайка. Бреду, ноги слабые чуть подымаю.

— Заболели? — спросил Коля.

— А все тогда так ходили, милый. С голоду. Еды вовсе не было. Блокада. Слыхали такое слово?

— Я слышал, — сказал Вартан.

— И я по радио слышал, — сказал Коля.

— А мы радио мало слушаем, — бестолковым хором признались близнецы.

— А как это — блокада? — спросила Ирка.

— А вот обступили наш город вражьи дивизии, обложили вокруг, что и заяц не пробежит, и не стало питания. Склады с продовольствием от бомб сгорели… Так вот посмотрела на меня девочка из-под платка, что аж пронзило меня, пошевелила озябшими губенками, голосок чуть слышный. «Тетя Мотя, — говорит, — моя мама за водой пошла и давно нету. Она… в прорубь не упала? Я, — говорит, — хочу пойти поискать и не знаю — куда…» Водопровод-то тогда, само собой, не работал, воду в Невке из проруби брали. «Зачем же, — говорю, — в прорубь? Скажешь тоже!» А про себя думаю: очень даже просто — не в прорубь, так где-нибудь в сугроб от слабости свалится и подняться не сможет. Вот стоим мы друг против друга. И вдруг померещилось мне, что ничего на свете нет — ни города нашего, ничего, одни сугробы, деревья застылые, я да эта махонькая. Взяла я ее за руку и домой к ним повела. Вошли, печурка железная еще теплая, на диване малыш под одеялом спит. День был, а в комнате сумерки: окно-то льдом заросло, свет не пропускает. «Вы посидите со мной?» — спрашивает она тихонько. Села я на стул квашней. Потом полезла в свой противогаз, отщипнула от пайки и в рот положила. А крошка на пол и упади. Девочка сразу на колени, под стол полезла, крошку нашарила и мне подаёт. А сама слюну глотает. «Ах вы, фашисты-гады, — думаю, — будьте вы навеки прокляты, до чего людей довели!» Я тую крошку взяла, а взамен чуток отломила от пайки и ей протянула…

Тетя Мотя замолчала, задумалась.

Ирка давно моргала и швыркала носом. Тут она громко всхлипнула и спросила:

— И что… потом?

— Что ж потом? Ясное дело, мы победили. Фашистов от Ленинграда отогнали, в плен позабирали. Кончилась эта страсть на нашей земле!

— А девочка? — спросила Ирка.

— Померла? — округлив глаза, брякнул Юрка.

— Зачем же? Выросла, большая стала, взрослая. Замуж вышла, сынка имеет. — Тетя Мотя широко улыбнулась, протянула руку и провела пальцем по голове Вартана. — Так ведь то твоя мама, дурачок!

— Как — мама? — Вартан отступил, растерянный, ошеломленный. — Почему мама?

И все ребята смотрели на него с недоумением.

— Не упала, значит, девочкина мама в прорубь! — радостно сказал Коля. — Потому что ведь бабушка Вартана… живая она!

Вартан повел на Колю невидящими глазами, все еще не понимая. И вдруг до него дошло. Он густо покраснел, круто повернулся и побежал со всех ног…

Сурен и Тина недавно вернулись домой. Оба сидели за столом и ели, когда раздался звонок, возглас открывшей дверь няни: «Ты что, мой золотой? Или чего испугался?»

В столовую ворвался Вартан и остановился на пороге, красный, запыхавшийся.

— Я… — пробормотал он. Кинулся к маме, обнял ее, быстро поцеловал куда-то в шею, потом метнулся к отцу, ткнулся лбом ему в плечо. — Я… не буду больше никогда… швырять хлеб. Я же не знал!

Сурен погладил сына по голове:

— Ну, ну… хорошо, когда так! Мы помирились, да? Никто больше не сердится?

Мама сидела довольная.

— Я пойду сейчас еще гулять, — быстро сказал Вартан. — А вечером ты мне почитаешь, папа, «Остров сокровищ»? Ты сам! Хоть немножко. Ладно?

— Почитаю, почитаю. Не гуляй долго.

Вартан умчался. Тина откинулась на спинку стула:

— Ну и вихрь у нас ребенок! В папочку.

— Но что же все-таки с ним случилось? Почему его так прорвало? Дулся, дулся и вдруг — нате!

— Но я же с ним разговаривала, и не раз, — горделиво сказала Тина. — Постепенно подействовали мои убеждения не злиться, пробудили его совесть.

— М-м-м, — неопределенно промычал Сурен.