Шрифт:
Пять часов спустя, около шести утра, когда на лицах нашей маленькой компании была отражена вся вся истинная глубина скорби еврейского народа, нас выпустили на Землю Обетованную. Этот исторический момент был мало окрашен эмоциями, выжатыми в процессе шмонов и ожиданий: рассвет, море, горы, аура волшебства, зверская усталость, слабая надежда «когда-нибудь отдохнуть» и тихий ужас от понимания того, что весь день еще впереди, и он будет явно не из легких. Очень хотелось хоть какого-нибудь урывка, спасительного глотка оживляющего сна, чтобы попасть в мечту не на последнем издыхании, и хоть что-то увидеть и ощутить.
В автобусе мы вырубились на самом последнем ряду вповалку, практически не ощущая неудобства, в скрюченных позах, и, проспав пару часов, встали относительно бодрыми и готовыми к новым впечатлениям.
И вовремя, потому что одновременно с нами очнулся гид-экскурсовод, Борис, штучный экземпляр, квинтэссенция еврейского обаяния, аналогов которому в мире не существует. Очаровательно лысый, красивый мужик, завладевший вниманием даже малых детей и похмельных русских юношей радикально-отдыхающего вида. Такого рассказчика от Бога я не встречала никогда раньше. С характерным для одесского еврея юморком и говорком, он, перебивая самого себя и себе же парируя остротами, рассказывал нам краткую историю всего, что было по сторонам, над, под, сейчас и во времена царя Соломона.
Мертвое море — очень ярко-голубое, на горизонте — близком — марево кристальной чистоты, все пространство залито нежно синеющей дымкой, за которой абрисом угадываются горы. Палитра неимоверно прозрачных оттенков. На ощупь Мертвое море как нефть — маслянистое и оставляющее на коже пленку.
Нас ждал Иерусалим.
Я, вообще-то, не религиозна, и весьма по-своему верующий товарищ, все-таки кастанедовский Путь Воина оставил свой неистребимый след, ставший только более глубоким благодаря очень продвинутому атеизму Ошо.
Тем не менее — святость Города, момента, События, истории, некоей сопричастности, втекла в мою душу одновременно с первыми, торжественно выплывающими навстречу, видами Иерусалима. Святость не столько христианская — сколько всечеловеческая. Белый город, выглядящий почти сказочным под ослепительным новогодним солнцем, расположенный на высоких холмах-горах, названия которых впечатаны в мировую историю намертво. Настоящая любовь началась со смотровой площадки рядом с университетом (этакие Иерусалимские Воробьевы горы, да простят меня, невежду, добрые люди за аналогию) — город небольшой по московским меркам — семьсот тысяч жителей, плюс рождественские паломники.
Невысокий — ни одно строение не должно быть выше Храма, а он у иудеев один-единственный, что добавляет ему и святости и энергии. Светлый город, уютный. Старый. Святой. Прекрасный. Любовь с первого взгляда. Как сказал Борис, наш чудо-гид: «Дверь в Иерусалим открывается только в одну сторону, этот город будет вам сниться, и вы обязательно в него вернетесь».
За один день, и ежу понятно, толком ничего не посмотреть, поэтому мы, закупившись в патриаршем магазине святынями и прочими артефактами, направились сразу же в сердце Иерусалима — в Храм Гроба Господня. Сначала мы увидели Стену Плача — оказывается, что это название — исключительно российский прикол. И Израиль, и большая часть Европы, и Америка знают эту святыню как Западную Стену. И она энергетически заряжена совершенно не тоскливо, а радостно, стоя у нее хочется помолиться о счастье и всяческом благополучии, причем в истинно еврейском понимании этого слова, то есть — чтобы было хорошо. Одна из незабываемых сентенций Бориса: «Еврейский менталитет» не нацелен на то, «чтобы было лучше», он нацелен на то, «чтобы хуже не было». «Понятненько, — подумала я, — что-то в этом есть». Мой обратно устроенный мозг даже затих от такой народной мудрости.
Стена Плача — я представляла ее гораздо более длинной и высокой — женщины подходят с заветными словами справа, мужчины слева — вокруг много красавцев с пейсами, божественно-прекрасных еврейских студенток в платках и очках… Небо синее, на шее — новый всеконфессиональный иерусалимский крест, Женькин подарок — магический уже из-за самого места, всеконфессиональности, и всего-всего самого главного.
Далее мы шли своими ногами по пути Крестного хода. Узкие — метра три шириной — улочки, высокие неровные каменные стены, ступеньки и булыжные мостовые под ногами, сначала мусульманский квартал (вот тут, вот прямо здесь, Он нес свой крест, вот по этой самой улице, вот прямо вот тут — вибрация по всему телу — под ногами Те камни, лица вокруг — а много ли изменилось в этих лицах за две тысячи лет? — я иду, мы идем здесь!) — затем христианский квартал — и вот он — Храм. Мы вошли через Мусорные ворота — ох, могла бы я так живописать историю этого Главнейшего из Святых Мест на земле, как делал это Борис! Он каким-то волшебным образом реально убирал из восприятия слушателей современную картину города — и были ясно представимы и Гора Голгофа, и Крест, и рыдающая Мария Магдалина…
Сначала — Место, где Он принял смерть. Все было описано Борисом в красках и лицах. Причем, я как историк, была потрясена — насколько по-другому, не по-книжному, насколько живо и образно может рассказывать исторические факты человек, который свое дело Любит. Захотелось по возвращении в Москву немедленно закупиться хорошими книгами по истории цивилизаций и воскресить все загашенные бытовухой и ненужным хламом знания.
Место, где стоял крест, сейчас находится внутри храма, это — ниша с узким отверстием, идущим вглубь в землю, нужно встать на колени, вползти вовнутрь ниши, дотронуться рукой до края отверстия и просунуть руку вниз. И рука касается Камня, на котором стоял Тот Самый Крест. Повторюсь — я в христианских храмах ничего кроме разочарования, смутного отвращения и тихого иррационального стыда за такие антирелигиозные эмоции не чувствовала — а тут прошибло. Как-то вне религии — что и понятно — святыня одна на всех. Освятила крест (а это самое-самое сильное место, где вообще на земле можно освятить крест) — с верой в это самое Освящение.
Дальше была Плита Миропомазания — та, на которую принесли бездыханное тело Спасителя, чтобы умаслить миррой. Каменная Плита в настоящее время мироточит (я в это верю — в мироточение икон и прочие чудеса). Там мы освятили иконы, всякие другие артефакты и довершили один очень личный обряд. Те самые кольца, которые мы назвали и считали обручальными… Пусть нас никто не поженит в нашей стране. Пусть нас не обвенчают в нашей церкви. Но хотелось, все же, хоть как-то усилить значимость этого романтичного ритуала. Поэтому мы освятили наши кольца и тихонечко обменялись ими еще раз.
И отправились в третье сакральное место — то, где находился Гроб Господень. Там Он воскрес — поэтому это место радостное и самое чудесное. Это то самое место, куда снисходит в Пасху Благодатный огонь. Я подумала, что теперь я буду смотреть это действо по телевизору с совершенно другими чувствами. От самого гроба (а это каменное захоронение) остался один камень, спрятанный внутри ротонды аж 325 года изготовления — чудо древней архитектуры. Тоже на коленях — тоже прикоснулась — и еще раз освятила крест.
Услышав рассказ Бориса — неоднократного очевидца Схождения Божественного огня, поскольку он часто сопровождал государственные религиозные делегации на этом празднике — поверила и в это, что для своих циничных тридцати сочла большим и приятным чудом.
Описывать внутренние переживания, связанные с такой тонкой материей, как вера, сложно. Я не раз бывала в таких местах, где надеялась именно почувствовать Что-то Большее, чем я, и раствориться в нем, сдаться этому самому Большему — и в Тибете, и в Китае, и в прочих религиозных и магических местах силы, но редко… редко.