Шрифт:
— Ты права. Но теперь и я это понимаю. И с тобой, действительно, все изменилось. Может быть, я повзрослела. Может быть, дело в том, что ты, отношения с тобой, они, правда, на порядки выше, глубже, чем все эти скачки и беготня. А, может быть, ты тот самый человек, которого невозможно ни завоевать, ни победить.
— А ты умеешь функционировать в другом режиме, о чудо-машина?
— Я бы тебе сейчас показала в деталях, в каких режимах я могу… Я безумно тебя хочу. Взяла бы тебя сейчас в охапку. И никуда… И никуда бы никогда не отпускала.
Я закурила, напоминая себе о том, что это все я уже слышала не один и не десять даже раз. Что люди не меняются. Но. Я уже была готова слушать Женьку. И что-то внутри переставало сопротивляться.
— Куришь? Ты знаешь, что затягиваешься как бы два раза подряд? Делаешь два вдоха?
— Нет, не замечала.
— Я так скучаю. По всему в тебе. По каждой твоей черточке, по каждой привычке твоей. Малышка, это не-воз-мож-но… Без тебя невыносимо.
— Знаешь, ты что-то пробила сегодня. В Китайской стене.
— Любимая, я еще не то могу. Достаю гигантский перфоратор из тайников. Я очень сильно хочу быть с тобой. Ты даже не представляешь, насколько. Ты — мое. Ты — моя. Моя! — угрожающе. — Поняла? И я не могу даже думать о том, что мне придется быть без тебя. Это все равно что не жить вообще. Не говори ничего. Я тебя целую. Я о-о-очень тебя люблю. Пока.
Она даже трубку положила вовремя.
— Господи, как же я по тебе соскучилась, — сказала я в гудки. Они стали короче, еще короче, отбой.
Мы не виделись почти месяц. И теперь, когда она позвонила, неожиданно, поздно ночью, я внезапно почувствовала счастье. Как будто, я всегда знала, что не одинока, но только сейчас поняла — почему.
Я в Китае. Еще вчера, на земле Московской, на карусели сомнений и переживаний — игрушечных лошадок два ряда разноцветных — крутилась. Может быть, это тоже иллюзия, что какое-то место на земном шаре может быть лучше прочих. Что где-то лучше думается, чище чувствуется. Пусть! Мне кажется, что такие места есть. Например — буддийский центр Наньшань.
Тайм-аут, каким он должен быть в моем представлении. Я в Китае. Потому что несколько дней назад самоочевидная мысль: «дело во мне» постучалась в голову. Потому что никто ничего мне не должен, равно как и я никому ничего не должна. Поэтому я прилетела погулять в огромном парке у Южной горы, полюбоваться высоченной статуей Будды, богини милосердия Гуаньинь, она ставосьмиметровая, эта бронзовая богиня. Она выше Статуи Свободы. И я понимаю, почему. Разные свободы. Она улыбается мне, как живая, а в прочие тонкости я не вникаю.
Иногда я качаюсь в гамаке, подвешенном между пальмами. Тишина. Мимо редко-редко проходят разноцветные люди мира. Летом здесь, на огромном острове на юге Китая, все время баня, настоящая баня вместо воздуха, влажность такая, что спустя пять минут вся одежда мокрая насквозь, поэтому таковой на мне — минимум.
— Привет, Гуаньинь.
— Привет, дорогая. Дыши глубже, и выбрось, пожалуйста, эти сигареты, ты же совсем не хочешь курить.
— Я их просто уберу пока, ведь будет ночь, я буду скучать по Женьке.
— Я рада за тебя, скучай сколько влезет. А еще выпей кокосового молока, держи. — Гуаньинь руками худенькой — в чем только душа держится — китаянки в огромной острокупольной шляпе протягивает мне целый кокос с небольшим срубом на верхушке. Из отверстия торчит соломинка. Цивилизация!
— Почему я такая глупая, Гуаньинь? Почему мне так сложно думать о возвращении к ней?
— Может быть, ты, просто, не хочешь этого?
— Я ее люблю.
— Скажи, а что тебе мешает любить ее, валяясь здесь, в гамаке? Ты любишь ее меньше?
— Нет, конечно. Ты смеешься надо мной, богиня. Но мне же, все равно, придется возвращаться обратно. И передо мной встанет выбор: быть с ней, или быть без нее.
— А себя ты любишь?
— Не очень-то.
— А почему? Тебе не нравится твое тело? Посмотри, какое оно молодое, красивое, как оно служит тебе. Или тебе не нравится твой ум? Или твоя душа?
— Наверное, все-таки, ум.
— Так откажись от него. Сделай его слугой, а сердце — царем. Когда ты в последний раз говорила со своим сердцем?
— Мне кажется, я все время говорю с ним. Вот, когда я жила вместе с Женькой, я просто чувствовала, что хочу уйти. Мне было душно рядом с ней. Несвободно.
— Не понимаю. Душно? — Гуаньинь задумалась, глядя в небо. — А сейчас? Когда ты одна? Может быть, ты думаешь, что для свободы ты должна все время быть одинокой?
— Иногда я так и думаю. Я не права? Знаешь, богиня, так непросто жить с кем-то рядом. Думать о чувствах другого человека, подстраиваться под чужие правила, отчитываться за свои поступки.
— Значит, тебе проще одной, да?
— Проще. Хотя, иногда и нет. Когда я одинока, то хочу любить, хочу близости, хочу рассказывать кому-то о своей жизни и узнавать что-то новое, будучи свидетелем чьей-то судьбы. А судьба есть, Гуаньинь?
— Есть.
— А как узнать ее?
— Судьбу не нужно знать, девочка. Все, что ты должна сделать, это проснуться. Знаешь, почему ты спишь?
— Почему, богиня?
— Ты боишься боли. Спящий человек не чувствует боль. Не чувствует обиду и разочарование, ничто не проникает в его сердце достаточно глубоко. Но он не способен также и ощутить счастье. Это — две стороны жизни. По-другому не бывает. Тебе не может быть только плохо или только хорошо. Одно сменяет другое. Человеческая жизнь диалектична. Поэтому, если ты просыпаешься, ты начинаешь чувствовать. И радость, и боль. И то и другое становится более сильным, чем у спящих вокруг тебя. Раны становятся глубже, горечь острее, но и счастье становится тотальным.